Эндшпиль Маккабрея

Я въехал в Нью-Мексико в полдень — по-прежнему никем не тронутый, однако такой же старый и грязный, как раньше. В Лавингтоне (названном в честь старика Оливера Лавинга, который в 66-м проторил кошмарный маршрут Гуднайта-Лавинга [131] и на нем же на следующий год помер от индейских стрел) я принял ванну, побрился, сменил облачение и заказал тарелку «хуэвос» «Охос де Команчеро» — название блюда звучало очень мило. На деле зрелище оказалось жутче некуда: два поджаренных яйца, украшенных кетчупом, «табаско» и накрошенными чили так, что напоминали пару налитых кровью глаз. Я бы уж лучше собственную ногу отгрыз. Сие мрачное творение я взмахом руки услал обратно; старые оклахомские скотоводы — одно дело, а тут же просто паскудство. Вместо него я испробовал «чили-с-франками» — оказалось, неплохо — как чили «кон карне», [132] но с очаровательными солененькими сосисочками вместо фарша. Пока я вкушал, разнообразные пеоны в восхищении мыли вручную «роллс» — строго мыльной водой, разумеется.

Мне оставалась лишь какая-то сотня миль, я был чист, опрятен и годен соответственно возрасту. Нос «роллса» я нацелил к «Ранчо Семи Скорбей Богородицы», где уже сброшу свою суму забот, сниму шляпу паломника с ракушкой страха и откину посох нелегальности. Где, более того, приму большую партию денег и, быть может, убью Крампфа. Или не убью. Англию я покинул в готовности исполнить свою часть сделки с Мартлендом, но эти сотни беспощадных американских миль я много думал и у меня выработались определенные доводы против того, чтобы хранить ему верность. (В конечном итоге, мы в школе никогда не были друзьями, ибо он служил нашим классным «петушком»; любой и каждый знал его как «гадкую давайку», а мальчики такие клички ни за что ни про что не получают.)

Кроме того, я приобрел более плотную пару темных очков: мои старые рассчитывались на лимонадное английское солнышко и никак не предохраняли от жестокого натиска пустынного света. Смотреть здесь больно даже на тени — острые как бритвы, лиловые и зеленые. Я ехал с запертыми окнами, задвинув боковые шторки; нутро «роллса» напоминало плохо отрегулированную сауну, но это все же лучше палящей ярости воздуха снаружи. Вскоре я уже сидел в горестном болоте собственного пота и страдал: меня начала тревожить старая рана. Чили и треволнения дьявольски развлекались с моей тонкой кишкой, и урчание в животе часто заглушало гул мотора. «Роллс» же это не смущало, и он скакал себе дальше, потихоньку высасывая свою положенную пинту горючего на сухопутную уставную милю.

К середине дня я с тревогой заметил, что перестал потеть и начал разговаривать сам с собой. Более того — я себя слушал. Стало трудно различать дорогу среди корчащихся клякс знойного марева, и я уже не мог определить, где бегают местные земляные кукушки — у меня под самыми колесами или в фарлонге перед бампером.

Через полчаса я оказался на проселочной дороге под отрогом хребта Сакраменто. Заблудился. Я остановил машину, чтобы свериться с картой, и понял, что слушаю невообразимую тишину — «ту тишину, когда мертвы все птицы, однако что-то птицею поет». [133]

Откуда-то у меня над головой донесся выстрел, но никакой пули не просвистело, а у меня не было намерения сжиматься от страха дважды за один день. Более того — не было сомнений и в природе этого огнестрельного оружия: на сей раз гавкнуло будь здоров, хоть и сплюснулось немного тяжелым воздухом, — крупнокалиберный пистолет, заряженный дымным порохом. В вышине, на самой кромке хребта мне махал широкополой шляпой всадник — он уже начинал спускаться с небрежной легкостью (и таким же пренебрежением к своей скотине) мастера конной езды. Мастерицы, как выяснилось, — и скотина такого слова не заслуживала. «iKe кабалло!» [134] Я это сразу понял, хотя прежде ни разу не встречался с истинными «байо нараньядо» — мышастыми с яркой рыжиной, а хвост и грива чисто белые. Он был целым — у кого поднялась бы рука кастрировать такого коня? — и спускался по корявому каменистому склону так, будто под копытами у него Ньюмаркет-Хит. Техасское седло с низкими луками и двумя подпругами украшали серебряные «кончос» по тисненой коже причудливой выработки, а сама девушка была одета как экспонат из музея Старого Техаса: «стетсон» с низкой тульей, лентой из шкуры гремучей змеи и тесьмой плетеного волоса, бандана, концы которой спускались чуть ли не до самой талии, коричневые «ливайсы», заправленные в невероятные «джастины», сами, в свою очередь, вправленные в антикварные испанские стремена из серебра и снабженные шпорами Келли, со всей очевидностью, отлитыми из золота.

Она обрушилась к подножью в сопровождении маленькой лавины — вожжи болтаются, сама приварена к седлу яростной хваткой бедер; жеребец перемахнул канаву так, словно ее там и не было, и театрально замер у «роллс-ройса». Лишь камешки брызнули в стороны.

Я открутил вниз окно и выглянул наружу, придав лицу вежливости. Меня приветствовали противные хлопья пены из конского рта; жеребец продемонстрировал часть своих огромных желтых зубов и предложил откусить мне лицо, поэтому я быстро закрутил стекло обратно. Девушка рассматривала «роллс»; лошадь пронесла ее мимо окна, и я вперился в великолепный ремень мексиканской работы с кобурами «бускадеро», в которых хранилась пара девственных «кольтов» с драгунской насечкой — модели 1840-х годов, еще под бумажные гильзы, и щечками работы Луиса Камфорта Тиффани, [135] вне всякого сомнения, датируемыми, быть может, двадцатью годами позже. Оружие она носила для Юго-Запада правильно — рукоятками вперед, точно готовая к пижонскому перекрестному выхватыванию, как принято на Границе, либо ближнему кавалерийскому бою (что гораздо разумнее). И кобуры не привязаны, само собой: перед нами не голливудская имитация, а подлинная историческая реконструкция. (Попробуйте запрыгнуть в седло или хотя бы пробежаться с пистолетами в открытых кобурах, привязанных к ногам.) Из седельных ножен торчал — что крайне уместно — приклад магазинного «винчестера». Из тех, что «Один на тысячу».

От шляпы до подков она, вероятно, стоила целое состояние — мне тут же явилось множество новых способов применения богатства, — причем все это не считая, собственно, ее великолепной персоны, которая выглядела еще ценнее. Я, как вы наверняка уже догадались, не особенно интересуюсь банальным сексом, особенно с женщинами, но видение это недвусмысленно всколыхнуло мою вохкую плоть. Шелковая блуза клеилась к ее совершенным формам нежным потом, «ливайсы» отнюдь не скрывали собою тазобедренных наслаждений. У нее была идеальная круглая и твердая попка наездницы — но не массивная ширь барышни, севшей верхом в слишком юном возрасте.

Я выбрался с другой стороны машины и обратился к девушке по-над капотом — всадницких навыков мне хватает на то, чтобы никогда не пытаться заводить дружбу с усталыми жеребцами в жаркие дни.

— Добрый день, — сказал я, предлагая тему для взаимного обсуждения.

Она окинула меня взглядом с ног до головы и обратно. Я втянул брюшко. Лицо мое выражало пустоту, на какую я был в тот момент способен, но она знала, знала. Они, знаете ли, всегда знают.

— Привет, — ответила девушка.

Я задохнулся.

— Не могли бы вы случайно подсказать мне дорогу на «Ранчо де Лос Сьете Долорес»? — поинтересовался я.

Ее вспухшие, будто изжаленные пчелами губы разомкнулись, белые зубки раздвинулись на волосок — вероятно, это означало подобие улыбки.

— Сколько стоит это старое авто? — спросила она.

— Боюсь, оно вообще-то не продается.

— А вы глупый. И слишком толстый. Но милый. — В голосе ее звучал оттенок иностранного акцента, но не мексиканского. Может, Вена, может, Будапешт. Я снова спросил дорогу. Она подняла рукоять красивого арапника к глазам и осмотрела горизонт на западе. В ручки таких арапников вправляют куски рога с просверленными дырками — они в здешнем климате полезнее телескопов. Впервые в жизни я начал понимать Захер-Мазоха. [136]