Травяная улица

И Тата пришла. И она уже освоилась в комнате. И уже знала, где стоит бутылка с какой концентрированной кислотой, и была предупреждена, что в жидкий кислород чайную ложечку опускать не следует, и свет не отключали, и они ели и пили. И Самсон Есеич, тоже освоившись, несколько раз галантно говорил: «Извините, я выйду на минуточку!» — и выходил в пилон для еще одной придирчивой самопроверки, пока Мирон Полякин изощрялся в пиццикато. И кое-что уже было сказано и вот-вот будет досказано, и Самсон Есеич воскликнул: «А теперь перейдемте к десерту!» — и они перешли. Взяли и перешли на противоположную сторону пилона, где был сервирован десерт. И Самсон Есеич пошел в коридор за сюрпризом — мороженым! — оно до вечера додержалось в гипонулевой жестянке, и увидел в коридоре притаившегося Колышева. «А я к тебе, Самсоня! — сказал возникший Колышев. — По сигналу пришел! Проверять тебя надо!» — и вошел с Самсон Есеичем, а тот с мороженым в комнату, а Тата, между прочим, воспользовавшись отлучкой Самсон Есеича, находилась в пилоне, и ее как бы в комнате не было.

«Ты чего не пришел на сдачу оружия? — спросил, моргая от яркого небарачного света, Колышев. — Не имеешь, что ли, что сдавать?» «Как не имею? Имею!» — а в коридоре — ха-ха-ха! — зашелся освобожденный минуту назад от мороженого холодильник. Ха-ха-ха! — и Колышев — прыг! — отскочил и схватился за кобуру…

Но кобура была пуста…

Пуста она была не потому, что пистолеты имелись тогда не у каждого милиционера, хотя кобура висела на каждом; и не потому, что милиция, вообще говоря, была вооружена просто интересно — железнодорожным, скажем, милиционерам была придана в те годы шашка — оружие, годное лишь для верховой рубки. Вещь длинная, увесистая и болтающаяся, шашка почему-то телепалась у левого сапога путейской милиции, одетой в черное с малиновыми кантом и шнуром, мешая ходить через путя. Ходить было ужас как трудно — колея по насыпи высокая, щебенка с-под ноги выворачивается, шпалы под шаг не попадают, а тут еще подхватывай шашку, чтобы по рельсам и на стрелках не колотила.

Хуже всего было кидаться врассыпную (особенно на сортировочных станциях, где много путей), когда через первую (секретную) путь мчались на юг или с юга два пустых состава, потом поезд, везущий самое дорогое, что у нас было, потом опять два пустых.

Ага! Ну-ну! Ясно же! Ясно, почему шашки, черное и малиновое. Получается, точь-в-точь городовые. И самое дорогое наше всякий раз вновь переживало свои героические побеги из сибирских ссылок, но теперь уже на другом уровне, — видя в особое окно, как, загребая сапожищами, трусливо и неуклюже разбегается полиция, пока наш паровоз летит вперед, а бронепоезд, тоже наш, стоит на запасном пути.

Получалось совсем, как в кино про дореволюцию.

А колышевская кобура оказалась пустой, потому что для иллюзии полноты с утра в ней лежал бутерброд с пареной репой, который участковый давно съел, проголодавшись в скитаниях по околотку.

«Кобура была пуста…» — резко прервали мы динамическое наше повествование и правильно сделали. Когда кто-то расхохотался за спиной, а кобура оказалась пуста, участковый струсил, отпрыгнул в сторону и спросил, озираясь:

— Чужие проживают?

— Нет!

И тут пискнула дверь, но какая-то непонятная, не комнатная, и участковый сиганул куда мог, потрясенно глядя, как из бетонного шифоньера, стоящего посреди комнаты, вышла женщина. «А говоришь, нет чужих, Самоська!» — рявкнул участковый, но тут же заткнулся, признав Тату, дочку имущих жильцов, откупивших и перестроивших в жилье сарай у его кума на Свибловской. Не успел он сгресть в кучу милицейские свои мысли, как сзади кто-то опять загоготал, и от новой неожиданности Колышев начисто растерялся и тонким голосом крикнул:

— Чего у тебя, армяшка, происходит? Почему оружие не сдаешь?

— Я — тат, и вот мое оружие! — гордо, спокойно и торжественно сказал Самсон Есеич, с улыбкою взяв с этажерки драный учебник физики Фалеева и Перышкина. — Садись с нами, раз пришел, Мокей Петрович, а Тату, то есть гражданку Раскину, ты знаешь и где она прописана, тоже знаешь!

— А кто надсмехался?

— Садись, садись, объясню!

— Нет, погоди! Сперва проверим, кто у тебя в этой караулке сховались! сказал Колышев и тревожно подумал: «Неужели, бля, евреи к армяшкам под землей прокапываются и друг к дружке ходят?.. Не на кочерыжку же она к нему прибегла?» — здраво, хотя и с усилием соображал он, зная, что такие, как раскинская дочка, не шляются.

— Проверяй, проверяй! Да иди, не опасайся! — сказал Самсон Есеич и, обняв участкового за плечи, втиснулся с ним в пилон, притворил на минутку дверь, затем вышел, закрыл дверь плотнее и поставил на патефон «Брызги шампанского», заодно убрав с веревки какую-то досыхающую неуместную пленку.

Участковый же некоторое время, пока того-этого, оставался в пилоне, а потом обстоятельно появился, и Самсон Есеич по дороге к хохотуну-холодиле как бы между прочим подвел мента к умывальнику и полотенце вафельное дал утереться, гигиенист. И участковый затем строго осмотрел шутковавший сейф не сейф — а навроде закром и одобрил хороший висячий замок. Потом все втроем сели за стол вокруг пилона, и Самсон Есеич объяснил про цикл Карно, то есть про холодильник, и все выпили шампанского со льдом, а Самсон Есеич объяснил все про сосуд Дьюара и, очистив, например, морковку, опустил ее в сосуд, и, когда вынутая из жидкого кислорода она от легкого удара ложечкой рассыпалась на глазах у изумленной Таты и ошарашенного участкового в бисерные брызги, опять захохотал холодильник, но на него уже не обратили внимания, а снова выпили — все шампанского, а участковый не шампанского, от которого ему стало рыгаться репой, а спирту, которым Самсон Есеич протирал линзы увеличителя и всегда (на всякий случай!) мелкие повреждения на кожных покровах тела. И после этого Колышев зачем-то стал расхваливать Самсон Есеичу Тату, и Тата застеснялась, а благодарный Самсон Есеич рассказал всем о пользе радио и про то, какую роль станет играть оно в будущем, к примеру сказать, не только в нашей жизни, но и в работе милиции. Уж тут-то наверняка возникнет необходимость в индивидуальных приемопередаточных устройствах, чтобы распоряжения тихим шепотом, как будто в карман, говорить. И все слушали и диву давались. А крошечные микрофоны, вредителей подлавливать! — прорицал провидец. А быстрый, всюду проходимый транспорт с прожекторами в оба конца или легкие графитно-серебристые непромокаемые плащи? — а все слушали это, как сказку, но, когда Самсон Есеич перешел к сапогам с непромокаемым гуталином, самодрайным пуговицам и сквозьтуманным биноклям, сетуя на то, что п о к а и п о с к о л ь к у, Колышев потерял нить и, отнекиваясь, но положил в кобуру два бутерброда с форшмаком, принесенным Татой, и стал прощаться, сказав, а если что, то совет вам да любовь…

…Шел он по темным, как нутро сапога с вечным гуталином, улочкам, закоулкам и беззаборным угодьям, идеально ориентируясь в родимой местности. И он фантазировал, и мечтал, воображая себя милиционером будущего. Вот они, к примеру сказать, с Воробьевым, которого Колышев недолюбливал, выслеживают, к примеру сказать, Беренбоима с Третьего проезда, крупного ловчилу, у которого с начальником отделения вась-вась, так что обыск устроить никак не получается. Но недаром они милиция будущего! У них же при себе радиоприемники СИ-235, величиной, к примеру, с бежевый полботинок, и непроницаемые бинокли.

— Я — Волга! Напал на след! Преследываемый сошел с транвая тридцать девять и путает следы к своему дому тридцать восемь. Он — в бурках. Прием!

— Я — Тухлянка! — шепотом откликается в радио неприятный Колышеву Воробьев. — Жду преследываемого и хоронюся у кривоборской помойки… Говорите вашу пароль… Прием!

— Я — Волга! Я — Волга! Пошел под фонарь к керосиновой лавке… Пароль: дома кашу не варить, а по городу ходить! — говорит наш участковый, садится на бесшумный велосипед будущего и мчится сквозь ночь, не шевеля ногами, и никто его не видит, а он видит всё, потому что ночь рассыпается перед всеми его прожекторами в мелкие брызги, как морковка.