Называйте меня пророком

— Вот как… Здесь еще и шантаж примешивается… Почему же ваш бывший партнер угрожает убийством, а не компроматом?

— Он ничего не получит, если пустит его в ход. Этот компромат на меня — одновременно компромат на него, правда, в меньшей степени. Лично ему ничего не грозит, но моего бизнеса он не получит. Начнется проверка, и счета, ценные бумаги, операции будут заблокированы. Он может лишь защититься этим компроматом от меня, если я во всеуслышание обвиню его в вымогательстве под угрозой убийства. Дескать: видите, с кем мы имеем дело, разве можно этому человеку верить?

— Всё равно не понимаю. А что он получит, если убьет вас?

— Блокирующий пакет акций как минимум. Он ведь акционер моей фирмы, и без меня сумеет подмять под себя правление и других акционеров.

— Положеньице… Скажите, а на защиту своей охраны вы не надеетесь?

— Охрана усилена. Но ведь могут убить и так, что охрана никакая не понадобится. Вы слышали, как завалили Маневича? Снайперский выстрел с чердака — и всё. А я человек публичный — не могу взять и запереться в четырех бетонированных стенах. Тогда лучше, действительно, отдать бизнес.

— А насколько вероятно, что он может вас убить?

— Но ведь именно это я и пришел у вас узнать!

— Ах, да, — спохватился Енисеев и потер лоб. — Я вот что имею в виду… вы ведь знаете этого человека… к чему он больше склонен — к реальным угрозам или блефу?

— Я бы сказал, что к блефу. Он по натуре игрок. Но в этой игре ставки слишком высоки. Поэтому мне и потребовалась ваша помощь.

— Будем думать.

Енисеев принял удачно опробованную на предыдущем сеансе позу — откинулся на спинку кресла с закрытыми глазами. Однако, как и в первый раз, никаких мыслей в голову пока не приходило. Это, конечно, не касалось вопроса о президентских выборах: будучи автором статьи «Пришел, увидел, победил», он нисколько не сомневался, что Путин снова будет президентом России. И совершенно другое дело — угроза убийства. Откуда ему знать, когда в бизнес-разборках угрожают убить, а когда действительно убивают? Но тут не подметные письма, не адюльтер, не афера, здесь и впрямь, похоже, речь идет о жизни человека. Пусть несимпатичного, толстосума, скопидома, с рыльцем в пушку, как он сам признался, но всё же человека.

Енисеев прислушался к себе: не шевельнулось ли внутри что-нибудь похожее на предвидение. Нет, всё как обычно. Может быть, начать с того же, что и с Ксенией Аркадьевной?

— Мне надо посмотреть фотографию этого человека, — сказал он Борису Михайловичу.

— Ммм… видите ли… — замялся тот, — мне не хотелось бы заранее… ведь если мои подозрения не подтвердятся, то…

Енисеев собрался было ему возразить, что если они подтвердятся, может оказаться слишком поздно, как ощутил какой-то нездешний, пробирающий до костей холод. Он сначала подумал о сквозняке и взглянул на окно. Но оно было закрыто. Холод исходил от сидящего напротив клиента. Казалось, за его спиной распахнули дверь в сырой, промозглый подвал. Енисеев услышал даже запах этого подвала. Это был запах могилы. Со знакомым гулким ударом сердца, отозвавшимся в ребрах, как в своде колокола, он ясно понял, что Борис Михайлович умрет сегодня, сейчас. Енисеев вскочил на ноги.

— Спасайтесь! Ваша жизнь в опасности! — закричал он.

Краснолицый клиент побелел, словно его окунули в хлорку, открыл карасиный рот.

На крик Енисеева в кабинет, выдергивая пистолет из подмышечной кобуры, ворвался стоявший за дверями охранник.

— Где?! Что?! О чем вы?! — в страхе возопил Борис Михайлович, озираясь.

— Не знаю! Но я почувствовал, что вы скоро умрете! Так было и перед тем, как разбился польский самолет! Вы же сами сказали, что вас собираются убить!

— Все ко мне! Быстро! — заорал в рацию охранник. В другой руке он держал пистолет и нацеливал его то на Енисеева, то на Ступара. Потом он бросил рацию на стол, схватил за руку хозяина и оттащил его в угол, подальше от окон.

Енисеев тоже отошел от окна и поманил к себе Льва Даниловича. Но разинувший рот Ступар, похоже, пребывал в ступоре. В кабинет ворвались еще двое охранников с пистолетами — тот, что стоял у входной двери и другой, видимо, водитель. Они принесли бронежилет и стали его напяливать поверх пиджака на Бориса Михайловича.

— Что же мне делать?! — хватая рыбьим ртом воздух, спросил он у Енисеева.

— Вы куда сейчас хотели ехать?

— Как всегда — в офис!

— Значит, и убийцы так думают. Не езжайте в офис! Не садитесь в ту машину, на которой приехали! Не делайте того, что собирались сегодня делать! Уезжайте на дачу, а еще лучше в то место, о котором, кроме вас, никто не знает, и спрячьтесь там с охраной. В четырех бетонированных стенах без окон, как сами говорили.

Старший охранник снова схватил рацию.

— База! Вторую машину сюда! Подкрепление! С помповиками и светошумовыми гранатами!

— А дальше? — допытывался задыхающийся в бронежилете Борис Михайлович. — Что мне делать дальше? Так и жить в четырех стенах?

— Спросите у Бога! Я не Бог! Молитесь!

Бизнесмен мелко закрестился и даже поискал глазами на стенах икону, как, очевидно, подсказала ему родовая память предков, но там были только носатые уродцы Шемякина. Енисееву хотелось истерически смеяться.

— Отдайте свой бизнес! Только не своему гаду-партнеру, а государству! Раздайте деньги бедным! Верните их тому, кого обманули или обокрали! Уйдите в монастырь! Спасайтесь!

— Вы шутите? — вскричал возмущенный клиент. — Все крали! Все обманывали! А расплачиваться должен я?!

— Делайте, как хотите, — отвернулся Енисеев.

Лицо Бориса Михайловича снова побагровело, в углах рта появилась пена.

— Мне душно. Хочу на воздух, — распуская узел галстука, прохрипел он и побрел к двери.

Но начальник охраны преградил ему путь.

— Нельзя, шеф. Вторая машина еще не подъехала. На улице могут быть снайпера.

Охранники окружили хозяина и снова оттеснили его в угол. Борис Михайлович с тоской озирался вокруг себя.

— Тогда откройте окна!

— Нельзя, — снова покачал головой старшой. — Могут кинуть гранату.

Клиент обмяк на руках у охранников, стал валиться набок.

— Сейчас, сейчас! Кондиционер! — Ступар, наконец, вышел из ступора, схватил со стола пульт и нацелился в панель кондиционера.

Охранники оттащили Бориса Михайловича к дивану и уложили.

— Сердце!.. — пожаловался он. — Нитроглицерину! Помогите! Отдаю деньги бедным!

— Он что — сердечник? — похолодев, спросил Енисеев у охранников.

Один из них кивнул.

— Где у него нитроглицерин?

— Обычно — в нагрудном кармане.

— Так дайте же ему!

Однако, как назло, достать нитроглицерин из кармашка пиджака не позволял бронежилет. Толкая друг друга, охранники стали расстегивать его. Но Борис Михайлович вдруг изогнулся дугой и забился в судорогах. Изо рта его хлопьями полетела пена.

Ступар дрожащими руками схватил телефонную трубку.

— «Скорая», «скорая»!..

Но «скорая» не понадобилась. Судороги прекратились так же внезапно, как начались. Борис Михайлович обмяк, запрокинул голову, из груди его вырвалось что-то похожее на «ххаа!». Это «ххаа!» было его жизнью. Или, может быть, душой. Борис Михайлович затих, удивленно открыв свой сдавленный с боков, как у карася, рот. Остекленевшие глаза его были неподвижны. Он так и не успел отдать деньги бедным.

Часть вторая

Суд приговорил Енисеева к двум годам тюрьмы условно. Он мог бы оказаться и в тюрьме, если бы Ступар и охрана не подтвердили, что опасения умереть от рук наемных убийц у Бориса Михайловича действительно были. Но суд не нашел, да и не мог найти никаких доказательств того, что клиенту грозила смерть от рук киллеров именно в этот день. И, напротив, посчитал, что «так называемое предсказание» Енисеева могло спровоцировать ее. Подавленный случившимся Енисеев, кстати, с этим и не спорил. В сущности, обвинение было право: Борис Михайлович умер напророченной им смертью. А может, и в результате этого пророчества. Енисеев стал орудием судьбы и орудием отнюдь не пассивным: ведь он счел привлекательным для себя сотрудничество со Ступаром. У Енисеева было одно оправдание: он не лгал Борису Михайловичу, говорил то, что думал.