А где же третий? (Третий полицейский)

— Расскажу-ка я вам одну историю и дам вам синопсис рамификации [24] одного содержаньица, — проговорил МакПатрульскин. — По завершении создания сундучка и окончании украшательских работ я взялся себе думать, чего же в нем содержать и для какой цели его вообще использовать. Поначалу я решил хранить в нем деловые и ценные бумаги, бумаженции всякие, особенно такие, что на такой хрусткой бумаге, когда новенькие, иногда с сильным запахом, но потом я решил, что это было бы кощунством, потому что на некоторых из этих бумаженций имелись большие цифры. Вы постигаете общее направление моих обзерваций, а по-простому словоизречений?

— Постигаю, — сказал я.

— Потом я подумал, а не поместить ли в сундучок мои запонки, или мой эмалевый жетон полицейского, или мой дарственный механический стальной карандаш с винтом на конце, чтобы выдвигать кончик грифеля, или весьма хитрую вещицу с механическим устройством внутри, или один Подарок из Югопорта. Но все эти предметы могут быть рассмотрены как явления и порождения Века Машин.

— И соответственно они были бы противны духу сундучка? — рискнул я сделать предположение.

— Именно так! Можно было бы поместить в сундучок мою бритву или запасную вставную челюсть, которую я держу на тот случай, если мне случайно крепко влепят по харе и вышибут зубы во время исполнения мною моих обязанностей...

— Да, я понимаю, что деньги и все прочее вряд ли бы подошло для хранения в...

— Нет, не подошло бы, и я отверг кандидатуры этих вещей на хранение в сундучке. Потом я долго раздумывал, не поместить ли туда все мои сертификаты и удостоверения, или все-таки мои наличненькие бабки, или иконку с изображением Петра Отшельника, или ту медную штуку с лямками, которую я нашел как-то раз вечером на дороге недалеко от того места, где живет Мэтью О’Кэрэхан. Но и эти вещи я отверг.

— Да, серьезное затруднение, — посочувствовал я.

— В конце концов я решил, что для того, чтобы сговориться с моей собственной приватной совестью, мне следует поместить в сундучок, именно это и ничего другого...

— И что же это было? Как замечательно, что вы нашли именно то единственное, что достойно быть помешенным в сундучок, — воскликнул я.

— Так вот, я себе решил, что единственной корректно-правильной вещью, которую следует хранить в сундучке, является еще один сундучок, но поменьшенький в кубических размерах.

— То было очень компетентное и мастерское решение, — сказал я, пытаясь подладиться под его манеру изъясняться.

МакПатрульскин снова подошел к сундучку, снова открыл его и, вытянув вперед и плотно сомкнув пальцы, так, что руки стали напоминать плоские лепешки или плавники рыбы, погрузил их вовнутрь сундучка и вытащил сундучок еще меньшего размера, который был похож на первый, материнский, так сказать, сундучок во всех мельчайших деталях и размерах. Схожесть была столь велика, что у меня перехватило дыханье. Я подошел поближе и стал ощупывать его руками, а потом прикрыл его одной рукой, чтобы получше ощутить, насколько велика его малость. Все латунные детали сияли и слепили глаза, как отражения солнечных лучей от поверхности моря, а цвет дерева обладал той глубиной, богатством и благородством, которые хорошо обработанное дерево приобретает лишь с годами. От восторга, вызванного рассматриванием этого сундучка и прикосновением к нему, меня охватила какая-то странная слабость, и мне пришлось даже усесться на стул, а чтобы не показать, что я сильно взволнован, я стал насвистывать старую песенку «Старичок, старичок, подтяжками играет».

МакПатрульскин одарил меня легкой, холодной механической улыбкой:

— Пусть вы и прибыли не на велосипеде, но это вовсе не означает, что вы знаете все на свете.

— Эти сундучки, они столь схожи, что очень трудно поверить в их существование, потому что проще поверить в обратное. Тем не менее могу вас уверить, что мне не доводилось видеть ничего более прекрасного, чем эти два сундучка.

— Два года у меня ушло на изготовление этого меньшего сундучка, — сообщил МакПатрульскин.

— А что в нем находится? — спросил я.

— Ну, и что бы, вы думали, в нем могло бы находиться?

— Даже побаиваюсь строить предположения, — сказал я несмело и очень правдиво.

— Хорошо, минутка терпения, — проворковал МакПатрульскин, — и я вам устрою показ и личный осмотр в индивидуальном порядке.

Достав с полки две плоские лопатки для масла, он засунул на две трети их длины в меньший сундучок и вытащил оттуда нечто такое, что показалось мне исключительно похожим на еще один сундучок, но уже совсем крошечный Я встал со своего стула, наклонился над сундучком и стал его внимательно разглядывать и одновременно ощупывать рукой — пальцы мои встречали все те же детали и особенности, которые они нащупали на предыдущем сундучке. Общие пропорции были те же самые, столь же совершенной была работа, столь же ладно были приделаны все латунные части — и все это уменьшенного размера. Эта вещица была столь совершенна, безупречна и восхитительна, что невольно напомнила мне — как это ни странно и ни глупо — о чем-то таком, что я совершенно не понимал, и о чем-то таком, о чем я даже никогда и не слыхал.

— Пожалуйста, пока больше ничего не говорите, — быстренько проговорил я, — просто продолжайте делать то, что делаете, а я буду наблюдать за вами вот с этого места, и на всякий случай, я снова присяду.

МакПатрульскин кивнул головой в знак того, что воспринял мои слова. Затем взял две маленькие чайные ложечки с прямыми ровными ручками и, открыв этот самый маленький сундучок, засунул в него по бокам ложечки, ручками вниз. Полагаю, легко догадаться, что же он извлек оттуда. Следующий сундучок он доставал уже с помощью двух ножей. Он продолжал доставать сундучки, все меньшего размера, один из другого, используя все более тонкие и все более маленькие ножи. Вскоре на столе стояло двенадцать сундучков, мал мала меньше, и последний из них оказался размером в половину спичечного коробка. Этот последний сундучок был столь мал, что разглядеть латунные детали на нем уже не было никакой возможности — они лишь вспыхивали яркими точками света. Я не мог различить, имелись ли на сундучке вырезанные украшения, как и на других, но был совершенно уверен, что все двенадцать сундучков были отделаны совершенно одинаково, поэтому бросил на последний, совсем крошечный сундучок, лишь один быстрый взгляд и отвернулся. Я не проронил ни слова, я был переполнен восхищенным удивлением поразительным мастерством полицейского.

— Вот тот последний, видите? На него ушло три года работы, — сообщил МакПатрульскин, убирая ножи в ящик, — и еще целый год ушел на то, чтобы поверить в то, что я действительно его сделал. Не имеется ли у вас такого удобства, как булавка?

У меня имелась булавка, которую я, не говоря ни слова, вручил МакПатрульскину. Он открыл крошечный сундучок ключиком величиной в толстую волосину и стал ковыряться булавкой внутри сундучка. Через некоторое время ему удалось извлечь еще один, тринадцатый, который он поставил в ряд с остальными. Как ни странно, на мой взгляд все они были словно одного размера, но располагались в крутом перспективном сокращении. Эта мысль так меня поразила, что я снова обрел дар речи и выдавил из себя:

— Ничего более удивительного, чем эти тринадцать сундучков, я в своей жизни не видел.

— Подождите, это еще не все, — заявил МакПатрульскин.

Все мои чувства были столь возбуждены уже увиденным, а также напряженным ожиданием того, что еще откроется после очередных манипуляций полицейского, что я, ради разрядки, тряхнул головой, и мне показалось: мозг у меня в голове, словно иссохший до размеров сморщенной горошины, затарахтел, будто в пустой тыкве. МакПатрульскин продолжал ковыряться булавкой в сундучках, вынимая их один из другого и расставляя на столе. Я насчитал их двадцать восемь штук, и последний из них выглядел, как совсем малюсенькая букашечка-козявочка или зернышко, но и она поблескивала мельчайшими вспышками света, отражающегося от латунных деталей. Не в силах более глядеть на все это, я закрыл глаза, а когда, не выдержав, снова открыл их и посмотрел на стол, то увидел рядом с двадцать восьмым сундучком величиной в зернышко что-то еще — величиной в соринку, которую достаешь из глаза в ветреный денек. Но я сразу понял, что это вовсе не соринка, а очередной сундучок, по счету двадцать девятый.