Москит

Они ехали вдоль берега, держа курс на идеальный диск луны. От утренней трагедии на дороге не осталось и следа, два желтых луча от фар светили ровно, ни на что не наткнувшись на злосчастной развилке. Тео вел машину, отбросив все мысли, будто в коконе тихого счастья, лишь изредка обмениваясь словом-другим с Нулани. Краткое межвременье перехода от сумерек к ночной тьме сотворило чудо: в прихотливом освещении девушка казалась отчаянно реальной и вместе с тем несбыточной мечтой. За очередным поворотом море вплотную подступило к дороге, и в его шорохе голоса двоих в машине совсем растворились. Тео чудилось, что между ним и Нулани протянулась нить — невидимая, но вполне ощутимая. Разве такое возможно? Тео не знал ответа. Он слушал, как голос Нулани взлетает и падает в ритме морских волн; он слушал шепот кокосовых пальм и свист встречного ветерка. В это волшебное время суток, когда день уже угас, а ночь еще не родилась, Нулани, и Тео, и луна точно слились в мистической гармонии.

Они опаздывали к обещанному миссис Мендис сроку. Нулани попросила остановиться в самом начале дорожки, что вела к ее дому. Приторность жасмина дурманила. «Обоняние, — подумал Тео, — забытое чувство, но к большинству из нас воспоминания приходят именно с запахами».

— Дядя наверняка сидит у нас, — объяснила свою просьбу Нулани. — А я хочу сказать вам спасибо за то, что познакомили со своими друзьями. И не хочу, чтоб он меня слышал. Он не выносит разговоров про мои рисунки. Дурак!

Такой тон Тео услышал впервые. Как она изменилась с их первой встречи, как быстро повзрослела. Тео был счастлив слышать ее звенящий радостью голос, смотреть ей в глаза, где отражалась луна. Осторожно, с неспешной нежностью, едва ли отдавая отчет в том, что делает, Тео наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Почувствовал ее трепет и сам вздрогнул от сладостного потрясения. Он и не надеялся еще когда-нибудь испытать подобное. Он так долго бежал от жизни — и так внезапно обрел покой. Тео на миг закрыл глаза, вздохнул глубоко. И поехал навстречу ярким огням дома, звукам байлы,[8] любимого стиля Джима, скользкой неприязни дяди Нулани. А над головой безбрежным палантином раскрывался Млечный Путь, разбрасывая фейерверки звезд в черном небе тропиков.

6

Дождь шел ночь напролет, но к рассвету стих, и с моря на берег надвинулся туман. А когда рассеялся, день настал сухой и горячий, точно слоновья шкура. По радио передавали плохие новости. Двух членов Совета министров, возвращавшихся в Коломбо после выходных, расстреляли из автоматов вместе с семьями, превратив в месиво из прошитого пулями мяса и обломков костей, хрупких, будто кораллы. Кто совершил злодеяние, неизвестно. Эта часть острова до сих пор считалась наиболее безопасной, и потому дикое убийство оказалось неожиданностью. Все дороги вокруг столицы были заблокированы — военные рассчитывали схватить преступников, — однако пока никого не арестовали. По слухам, следующей целью тугов станут пассажирские поезда. В центре города мужчины собирались группками, обсуждая теракт. Ужас поднял муть со дна даже этой тихой заводи, люди выплескивали страх и напряжение, бросаясь друг на друга с кулаками. Услышав о драках на улицах, миссис Мендис умоляла сына не выходить из дома, не показываться в городе. Джим уезжал в конце августа, виза на руках — школьный священник позаботился, — и миссис Мендис не могла допустить, чтобы случай погубил будущее сына. Она разрывалась между отчаянным желанием уберечь Джима и страхом потерять его. Тревога и раздражение, направленное на дочь, так и клокотали внутри. Столько всего надо сделать для Джима, а эта девчонка только и думает что о поездке в Коломбо да о своих картинках. Бесстыжая! Нет чтобы позаботиться о родных, которых и так почти не осталось. Мать день и ночь работает не покладая рук, пытаясь свести концы с концами, а Нулани и горя нет, знай себе рисует. Миссис Мендис без устали пеняла на дочь — служанке, соседкам, что приносили ей заказы на шитье. И требовала от Нулани помощи.

— Погуляла — и будет с тебя. Целый день впустую угробила в Коломбо, с этим несчастным джентльменом! — Миссис Мендис сорвалась на визг. — Человек он, конечно, хороший, спасибо ему за хлопоты с тобой, но нынче у тебя здесь дел полно. Довяжешь свитер для брата, чтоб ему было что в Англии носить, а потом дома приберешься.

Джим укатил на велосипеде к своему преподавателю, и Нулани осталась одна. Присев на ступеньку крыльца, она проводила брата взглядом.

Такой ее и увидел Викрам, притаившийся чуть поодаль за деревом манго. Всю последнюю неделю он был занят крайне важными вещами — крутился на глазах у людей, таскал за гаражи дочку лавочника, пьянствовал. Дочка лавочника, правда, изрядно злила его теперь. Она привязалась к нему, перестала упираться и все чаще радостно скалила зубы. И в итоге надоела Викраму. Ему вообще все надоело. Кто знает, когда Джерард снова пошлет на задание. Джерард залег на дно — выжидал, когда страсти немного улягутся, когда военные кого-нибудь поймают, обвинят в убийстве и повесят. Словом, в ближайшее время развлечений не предвиделось, и Викрам был предоставлен самому себе. Возвращаясь от каде, проходил мимо дома Мендисов и от нечего делать решил завернуть. Неплохо бы свести знакомство с дядей Нулани.

Но дома оказалась только сама девчонка. Сидела на крыльце и что-то вязала — наверное, братцу в дорогу, для Англии. Лицевая, накид, лицевая, накид — длинные тонкие пальцы художницы так и мелькали, сплетая темно-зеленую пряжу. Викрам замер. Пришел познакомиться с ее дядей, а сам пялится на Нулани Мендис. Не решаясь приблизиться, он наблюдал с безопасного расстояния. Нулани его настораживала. Ему стало не по себе — всегда с ним так, стоит увидеть эту девчонку. Только почему, вот вопрос. Может, из-за ее непробиваемого спокойствия, а может, из-за необъяснимой уверенности, написанной на лице. В любой момент она могла поднять голову и увидеть его. Метнувшись от манго за мощный ствол амбареллы, Викрам затаил дыхание. Улыбка Нулани творила с ним что-то странное. Заставляла вспоминать многое из того, чему следовало оставаться в прошлом, многое из того, что вспоминать он был не вправе. Нулани головы не подняла, поглощенная вязанием. Лицевая, накид, лицевая, накид. Викрам был изумлен, увидев ее со спицами в руках, изумлен и растерян: точно так же его сестра вязала в иной, счастливой жизни, что когда-то была и жизнью Викрама. Сад полнился птичьим щебетом. Переспелый плод упал рядом с Нулани, но она не оторвала глаз от зеленой пряжи. Так и сидела, согнувшись над вязанием, — и Викраму вдруг показалось, что время остановилось. Тени от деревьев исчертили землю. Тонкий, ясный детский голос все твердил вдалеке один и тот же вопрос. Яростно звенел москит, пикируя на Викрама. С тех пор как начались дожди, от москитов не было спасения, но Нулани их не замечала, как не замечала и Викрама. Взгляд ее был мягок, как чуть недозревший, раньше времени сорванный плод манго. Викрам все смотрел и смотрел на нее. Красивая и таинственная. Закончив очередной ряд, она поднялась и быстро глянула в сторону дороги. Вздохнула. И осторожно, словно бесценное воспоминание, свернула вязание.

Викрам следил, как она поднимается по ступенькам. В каждом ее движении, в походке ощущалось все то же спокойствие. В который раз Викрам был сбит с толку: что в ней такого, в этой девчонке, почему его так тянет к ней? Он и не знал-то о ней почти ничего, кроме слухов о смерти ее отца. Викрам случайно выбрал удачное место для наблюдения: отсюда он прекрасно видел комнату, куда вошла Нулани и где царили сумрак, скудость и… безнадежность. Викрам не был удивлен: он слышал от кого-то, что после гибели мистера Мендиса семья обнищала. Он точно не помнил, кто это сказал, — возможно, одноклассник, разделявший его неприязнь к Счастливчику Джиму. Впрочем, Викрам и сам понял бы, что дом знавал лучшие времена. Викрам представил себе мистера Мендиса, которого, по слухам, погубило благородство. Представил, как глава семейства гуляет по берегу бок о бок с дочерью и с маленьким сыном на руках. Попытался представить и миссис Мендис — какой она была в молодости? Говорят, когда муж был жив, она всегда улыбалась. И дом, наверное, был полон жизни, а не пыли и хлама, как сейчас. Взгляд Викрама обшаривал комнату: принадлежности для крикета валяются где попало, ботинки — должно быть, Джима — сброшены как змеиная кожа. Вытянув шею, Викрам разглядел пустые катушки, разноцветные лоскуты и обрывки ниток, усеявшие пол. Из глубины дома доносился стрекот швейной машинки и визгливый голос. Не обращая внимания на шум, Нулани Мендис принялась за уборку. Она двигалась неторопливо и плавно. Как во сне, озадаченно подумал Викрам, — словно на самом деле она совсем в другом месте. Нулани повесила одежду брата, собрала книги, убрала к стене обувь. Викрам продолжал наблюдать. Она переложила клюшку и наколенники. А потом, случайно задев рукой зеркало, сбросила его со стола.