Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки. Том 2

Что я надеюсь услышать за этой открытой, лучащейся теплым светом, дверью, когда войду внутрь? На самом-то деле, надеюсь я услышать, на арамейском, с мягким галилейским акцентом, что-нибудь вроде:

The Voice Document has been recorded

from 23.23 till 23.59 on 19^th of April 2014.

The e-mail has been sent from [email protected] to [email protected] at 00:00 am on 20^th of April 2014.

Дорогой Гади,

извини, что так долго всё не могла расшифровать запись нашего с тобой разговора: всё это время он в прямом смысле болтался у меня на шее, в том смешном кругленьком мажентовом mp-3 плэйере, который тебе так понравился!

Гади Цабари: – Ты спрашивала про фотографии. Вон, посмотри, на стене висит – вся наша тогдашняя олимпийская команда… Сейчас покажу, кто из них… Вот – это Моше Вайнберг: мертв. Раз. Смотри: два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… И этот. И вот он еще. Все мертвы. Одиннадцать. А это – я. Видишь? Как всегда меня самым последним ставят, запихивают в самый задний ряд.

Я: – Ты знал их всех лично?

Гади Цабари: – Конечно знал: мы все тренировались здесь, в Тель-Авиве, в одном и том же зале. Но что значит «знал»? Как я могу сказать, что я их «знал»? Мы ведь не были в прямом смысле командой. Мы были самостоятельные спортсмены. Каждый отдавал себе отчет, что судьба свела нас на несколько дней всего. На тех олимпийских играх. И что мы обязаны думать прежде всего о своем результате. И что как только мы уедем оттуда – мы снова станем такими же разными людьми, с разной судьбой. Которая другому не известна. Так что, что значит «знал»? Максимум, что я вообще могу – это назвать каждого из них по имени…

Я: – Ну попробуй найди еще фотографий!

Гади Цабари: – Видишь – у меня даже в доме ничего невозможно найти. У нас не принято развешивать, как у вас, в России, на видном месте свои вымпелы, награды и регалии. Израильский стиль – все это попрятать. Я даже не знаю, где мои медали – где-то в кладовках зарыто. У меня даже и этой-то фотографии не было. Они мне даже этой-то фотографии не дали! Пришлось выкрасть – в Институте спорта… Украл, украл, сам, собственноручно, не смейся… Под стекло – и повесил на стену. Сейчас, подожди, попробую выкопать для тебя старый альбом… Может, еще какие-то снимки… Ага! Вот он… Нашел… Видишь: отлично – альбом у меня оказался в тумбочке с засоленными оливами… Оливы я тоже сам делаю! Попробуй-ка вот из этой банки. Хоть это-то тебе есть можно? Хоть на это-то у тебя нет аллергии?! Да, видишь – тут еще у меня и стикеры, лэйблы для бутылок вина из моего виноградника в Ашдоде – Каберне Совиньон и Мерло – у меня же куча заказов, представляешь! Видишь, я отпечатал свой фирменный знак для винных лэйблов на заказ – и попросил на каждом, где год урожая, проставить внизу только цифру «2…» – в смысле: «Две тысячи такой-то год» – а дальше – сказал им оставить свободное место – чтоб самому год от руки вписывать…

Вот, вот, еще снимки, ты просила…

Видишь: это я стою со своими глухонемыми учениками… Смотри – я возле них каждую минуту, чтобы они не сделали неправильного движения, и не ранили один другого. Они ведь не слышат, если другому больно. Видишь, я физически им всю технику показываю, так как я не могу с ними разговаривать.

Я: – Слушай, Гади, а как тебя вообще угораздило начать заниматься с глухонемыми? Когда тебе в первый раз пришла в голову мысль учить их борьбе?

Гади Цабари: – После Мюнхена.

Я: – Из-за чего?

Гади Цабари: – Я встретил там, на олимпиаде, глухонемого спортсмена. Был канадец один, ему было 28 лет. Так вот он был не просто глухонемой, но еще и слепой. Представь себе: не слышит, не видит, и не говорит. И приехал на олимпиаду бороться.

Я: – Греко-римская борьба?

Гади Цабари: – Нет, фристайл.

Я: – И неужели ты сражался с ним?

Гади Цабари: – Нет, я с ним только познакомился.

Я: – Как же ты понимал его? Как ты говорил с ним?

Гади Цабари: – Он приехал туда с сестрой. Так вот эта сестра все время держала его руку в своей руке – она с ним говорила. Вот так – руками. И так я с ним через нее объяснялся, он всё понимал.

Я: – И что – ты хочешь сказать, что у него там состоялся бой с кем-то?!

Гади Цабари: – У него было пять соревнований, представь! Три он проиграл – но два он выиграл! А сначала его вообще не хотели принимать на олимпиаду. Ему не хотели давать возможность участвовать в соревнованиях. Но его семья подала апелляцию – и выиграла. И тогда организаторы сказали, что сделают особые законы для него. Специальные. Например, что когда судья держит его вот тут за плечо: значит, ему нужно остановиться. Он ведь не слышит, когда ему свистят.

Я: – Так ты знал эти его коды, азбуку?

Гади Цабари: – Никаких особенных кодов не было. Всё просто. Просто чтобы начать соревнование его противник должен был положить ему свою ладонь на ладонь – дать ему одну кисть в другую: вот так. Потому что, чтобы начать сражаться, он должен был как минимум схватить какой-нибудь палец противника. Потому что если тот отойдет – то он его – элементарно – не найдет. Поэтому он сразу должен был схватить того, против кого боролся, за руки. Иначе он ведь не может бороться, не глядя! Иначе ведь тот может сильно ранить его.

В Рамат-a-Шароне есть большой зал для легкой атлетики. Вернувшись, тогда, в 1972-м, с олимпиады, я открыл там группы. У меня там было тридцать ребят. С каждым я работал один на один. Я сам покупал им медали, дипломы – и тренировал, и судил, и награждал. Я свихнулся на этом! Каждый у меня был чемпион!

Кроме того – я увидел в газете объявление: ищут воспитателя, который будет заниматься со сложными, отсталыми детьми. Я подумал: «Как они могут решить про ребенка, которому пять лет, что из него ничего не выйдет в двадцать лет?» И я пошел в муниципалитет, и сказал: как вы можете говорить, что такие дети – ««отсталые»? Я могу их выучить! Мне сказали: у тебя ничего не получится. Поэтому я сам, на свои деньги, купил матрас, мат, громадный, и сказал: «Если будут дети, которые захотят заниматься – тогда вы заплатите мне за матрас – а не за работу. А если нет – тогда это мои личные расходы». И они сказали: детей не будет. Но дали объявление. И на завтра было так много детей, что они едва помещались на матрасе. Я решил не воспитывать детей, и не говорить детям, что им делать – потому что я ведь не педагог. Я просто позволил им играть на этом матрасе. Их было так много – но я не хотел сказать кому-то: уходи, ты не достаточно хорош для этого вида спорта. А ведь показатель элементарный: если ты слишком много лежишь на матрасе – значит ты слабый, значит, я должен тебя выгнать, это понятно. Но я не хотел так. Это бы было слишком просто. А я хотел быть с ними. Я сказал им: если ты больше десяти минут лежишь на матрасе – ты вылетаешь. Но в действительности – я скажу тебе, что я делал: я не смотрел! Как только я видел, что кто-то лежит на матрасе, я моментально отворачивался – чтобы не видеть этого, чтобы не сказать ему: «Уходи». Я решил, что, если это несколько раз случится с ним – то он сам должен решить, есть ли у него силы продолжать, или он сдается, решив, что совершенствоваться – это не для него. Что он и остается таким, как он есть.

Смотри, вот еще фотографию нашел: это я, на дискотеке. В 1969-м году. Или в 70-м… или в 71-м… Молодой, да? В двадцать четыре года у меня была куча денег от трех квартир, которые я сдавал. И я открыл дискотеки. Я пригласил туда всех самых лучших израильских певцов. У меня там был и Бени Амдурский (ты, конечно, не знаешь, он уже умер, но очень известный в свое время!), и Исраэль Гурион, и Яэль Кетэр. Я звал самых модных. Дискотеки были в японском стиле, более интимные, мягкие. Но – в Джесси Коэн: это был самый бандитский район, какой ты только можешь себе вообразить. Вокруг – тяжелые наркотики, ЛСД, рэкет, убийства. Всё как в боевике. Как раз в то время мафия сожгла в Тель-Авиве две дискотеки: Тиффани и Инн-бар. И меня они, разумеется, тоже пытались поставить под «крышу». И каждый день, каждую ночь, мне приходилось драться против них. Физически драться. Я должен был быть физически сильным, чтобы держать там дискотеку, чтобы спасти свой бизнес. Спал всего по три-четыре часа в день… Впрочем, честно говоря, спал я так всю жизнь…