У нас все хорошо

Кробат предостерегает:

— Иначе однажды наступит раскаяние, и не то чтобы вероятно, а совершенно определенно.

— Хорошо, я приму это к сведению, — соглашается Рихард, произнося это максимально нормальным тоном, на какой только способен. Но уже в следующее мгновение он думает: черта с два! Что касается отклонений от нормы, интимные отношения со служанкой довели его до предельных границ нагрузки. А если сейчас он поддастся еще и на этот соблазн… Если возросшая клиентура борделей, а с ними и потребность в нижнем белье могут принести ему утешение и забвение, то проще вырыть в саду яму, залить ее водой и барахтаться у всех на виду в этой грязи. Хватит с него! Он думает, что, если бы вступление войск состоялось на две недели раньше, он никогда не связался бы со служанкой, это точно. У него нет таланта к неупорядоченному образу жизни, и этот талант ни с того ни с сего ниоткуда не появится, у него уж точно нет, так ему представляется. А теперь ему надо как можно скорее покончить с тем, чего и начинать не нужно было.

В общих чертах у него даже возникла идея, как действовать дальше: абсолютно не важно, какое решение пробьет в последний момент страховая компания (а пробивать ей придется, я даже допускаю, что будет приведено компетентное доказательство, что в означенные дни солнце в столице вообще не светило), он вынет свои деньги из дела и вынудит таким образом Регистрационную палату аннулировать в реестре торговых фирм запись о нем. Доктор Кранц из земельного арбитражного суда в долгу перед ним, так что Рихард может рассчитывать на скорейшее завершение дела. Он отдает себе отчет в том, что Альме эта новость не понравится, но ее мать вечно озабочена проблемами ухода за своим мужем, чем и объясняется полная занятость Альмы в магазине, просто беда какая-то. Зато, если в будущем Альма будет сидеть дома, служанка и вовсе не понадобится. Это вполне устраивает Рихарда. И тогда все быстро встанет на свои места. А все, что было, канет в прошлое, став ему наукой.

Он делает глубокий вдох. Мысль о том, что, по крайней мере, дома опять все будет спокойно, кажется ему даже реальней, чем он сначала об этом подумал, он полностью поглощен ею в данный момент. Кробат делает последний глоток кофе. Рихард порывается налить еще, но Кробат, прикрыв чашку рукой, отказывается от предложения под предлогом, что ему пора. Кробат напряженно смотрит в сад, и Рихард прослеживает его взгляд. Темная вишня, за ней увешанная плодами груша, на которой неподвижно висят качели, пятнистые в солнечном свете. А дальше — стена, а за ней соседи, которые собираются переехать в Лондон.

И только посмотрев еще раз, Рихард понимает, что Кробат сосредоточился на Отто. Мальчуган уверенно вышагивает по кромке стены, бог знает, как его опять туда занесло. Заметив, что мужчины наблюдают за ним, Отто кричит:

— Они застелили весь газон коврами.

Широко расставленными глазами, унаследованными от матери, Отто еще раз смотрит на соседский участок, потом оборачивается и кричит:

— А по деревьям развесили занавески и ковры поменьше.

Он смеется в их сторону.

Рихард кричит в ответ:

— Смотри, как бы выбивалка для ковров не прошлась по тебе.

Семенящими шажками Отто бежит по кромке стены, зыркая глазами по сторонам, — форпост того, что Кробат называет будущим. Для Отто и Ингрид все то, что не приемлет Рихард, станет нормой. Ингрид просто не будет знать ничего другого, ей поведение отца будет казаться когда-нибудь странностями старого и разочаровавшегося человека, для которого прошлогодний снег символизирует золотые времена, как для одноногого отца Рихарда его не существующая больше нога — поля сражений в Галиции.

— Ваш мальчик производит впечатление счастливого ребенка, — говорит Кробат.

Потом неожиданно, выдержав паузу:

— Берегите его.

Рихард в нерешительности, как реагировать на это и что ответить. Лучше промолчать.

Кробат встает. Направляясь к машине, он благодарит Рихарда за потраченное на него время, говорит, как приятно было повидаться вновь, передает наилучшие приветы госпоже супруге — и: хайль Гитлер!

И пока Рихард подыскивает подходящие слова для прощания, Кробат уезжает. Делая медленный выдох, Рихард ждет, когда «штейр» вырулит на улицу, потом стоит, подавленный, нерешительный, уперев руки в боки, тупо смотрит на пустые ворота, где в течение еще нескольких секунд серый дым выхлопной трубы загазовывает воздух. Потом отворачивается от площадки и окидывает взглядом раскинувшийся перед ним в царственном спокойствии сад, нигде ни души. Отто, по-видимому, принял мудрое решение и слез со стены или идет по ней за домом.

Рихард зовет его.

Никакого ответа.

Рихард считает, что Отто был и есть сопляк. Его уже давно занимает вопрос, не идет ли детям во вред, что Альмы по полдня нет дома, и чем больше он об этом думает, тем гениальнее кажется ему идея расстаться с магазином. Своего места он уж как-нибудь не лишится, нет, а если все же… да нет, хотя от них… ах, да что там, ясно, от них всего можно ждать. Слава богу, он богатый человек, и как только он разделается с этой историей и избавится от магазина, он сможет держаться в тени, и ничего не произойдет. Не высовываться почем зря, а то, чего он не знает о городском электрохозяйстве, того и знать необязательно. Талантливый человек, это даже Кробат заметил. Держаться незаметно. Перед Альмой он оправдается: на него оказывают давление сверху. Он думает, что доводов будет более чем достаточно. А потом: покончить с этим магазином, положить конец собственной неуверенности в торговых делах, никаких больше споров с поставщиками по поводу прочности бумаги для фирменных пакетов, которые все время рвутся, или неприятностей с декоратором витрины, мало того, что не приходит с утра, как договаривались, является в самый разгар дня, мешает всем и еще требует прибавки.

Осенний сезон для них уже не начнется (если все получится), а что останется после быстрой распродажи, можно будет незаметно отдать представителям Нижнеавстрийского крестьянского союза, возможно, вместо обещанных в Ратцерсдорфе денег, таким образом, Рихард сделает кое-что полезное для семей арестованных соратников. Служанку он уволит (да, так), а Альме, напротив, увеличит в качестве компенсации сумму расходов на хозяйство и два раза в год деньги на обновление гардероба, одновременно надо будет выяснить у доктора Лёви, можно ли выделить пасеку из общей массы продаваемого имущества. Таким образом, Альма удовлетворит давнишние требования своего отца и к тому же заимеет свой собственный обетованный уголок. Так, во всяком случае, Рихард себе это представляет.

Ингрид ковыляет по четырем ступенькам веранды вниз, выпущенная на волю, как только Кробат уехал. С детской серьезностью, широко раскрыв глаза, она смотрит на отца, а проходящая мимо кошка трется о ее левую ногу. Через минуту Ингрид нагибается, все время повторяя имя кошки, пытается поднять ее за передние лапы, но добивается лишь того, что кошка вытягивается и становится ростом с ребенка, кошка соприкасается с землей лишь двумя тонкими задними лапами.

Глядишь, и Рихард скоро почувствует твердую почву под ногами. Может, сквозь ожидаемые возможности проступят очертания будущих констелляций, гораздо больше соответствующих желаниям и таланту Рихарда, нежели те, что сейчас. Соображения по поводу постоянно меняющейся политической обстановки, как ему кажется, имеют прямое отношение к этой надежде (может, конечно, он совершает ошибку всей своей жизни), равно как и его соображения относительно магазина белья и Фриды. Ему ясно, мир будет и дальше претерпевать изменения в той или иной степени. И хотя в общем и целом кажется неправдоподобным, что желаемые обстоятельства начнут именно в этот момент претворяться в жизнь, сам он останется таким, какой есть, и будет ждать случайной гармонии с пока еще совершенно неясным будущим.

Должен, обязан, мог бы.

Он вслушивается в звуки за каменной стеной. Издалека слышна теперь уже почти каждый вечер духовая музыка, рожки, тромбоны и контрабасы. А в перерывах глухие удары со стрельбища. На минуту он задумывается о Фриде, о том, что скоро она опять окажется в своей темной комнатушке, будет лежать и вдыхать запахи утиных болот родной деревни, так хорошо знакомой ей с детства. Рихарду уже сейчас немного не хватает не самых белоснежных, немного грубоватых простыней в комнате Фриды, где он спал когда-то ребенком. Но мгновение спустя и это все выглядит иначе: воспоминания последних дней, отрезки жизненного пути, отмеченные поразительной несостоятельностью, уже завтра, к величайшему счастью, не будут иметь к нему никакого отношения.