Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки. Том 2

Нет, не то чтобы я до сих пор морочила тебе голову, любезный, на все твои эсэмэсы с вопросами «Gde ti?» – но просто ведь твоя эта убогая, туповатая, ограниченная, упертая территориальность, честное слово, для меня не прёт. Особенно с недосыпу. Нет, честно: вот даже если я сейчас, отложив лэптоп, встану (жуть как не хочется – но предположим), с этой дурацкой перины (мягчайшей: вот засада! сколько раз решала, что куплю что-нибудь аскетически жесткое – чтобы не было соблазна путать спальню с компьютерным кабинетом) и, попирая гнездо аспидов проводов (от всего псевдо-беспроводного) под кроватью, дойду до круглого, иллюминаторного окна в гостиной (маленькой, низкой, со скошенными внутрь, к потолку, в верхней части, стенами – как в храмине: по небескорыстной причуде хозяина квартиры обращенной из чердака в лакированный люкс – с древним деревянным мореным угловатым сундуком между нависающими межоконными нишами под чуть ли не монастырски-кривыми белоснежными чердачно-потолковыми сводами) и, жестом взметывания вверх парусов, вздерну бечёвку деревянных горизонтальных жалюзи – то увижу – на противоположной крыше – одиннадцать печных горшков (как, наплевав на резонность, и руководствуясь только визуальностью, всегда хочется назвать смешные chimney pots) в один ряд – выглядящих то ли как менора (в которой кто-то перестарался с количеством подсвечников – сделали с запасом – на случай, видимо, если перегорит), то ли как глиняные напёрстки для ангелов – потому что вставлять крайне долговязые перста в них было бы возможно только с неба (если бы они не были наглухо заделаны), – а слева – ряд домов о двух этажах (со стойлом для автомобилей в нулевом) с той особой кардиограммой крыш – заостренных, высоких, треугольных – какую можно встретить только здесь, в моем милом лондонском хуторке Мэйфэр. Но даже этот реальный антураж за окном не будет значить ровно ничего: и ни в коей мере не умерит (ты не возражаешь, если я так выражусь?) тех реальностей, которые, как от зажигалки, вспыхивают, когда я вожу себя, загрузившись, словно в компьютерную игру, в Google Maps Street View, по Москве. Голубь, летящий прямо сквозь меня, на Печатниковом; мойщик окон, зависший на поджопнике в Кисловском; транс-временной асфальт в Гагаринском: как смешно проходить ту точку, где склейка съемки – половину асфальта снимали при дождливой погоде – половину при ясной – всё забавно, безусловно забавно. Ведь в конце концов – ностальгия расчленяема: запахи, люди, еда, звуки, вот эти вот визуальные, почти тактильные прогулки по Москве в Google Street View – как массаж глаз намозолившими их проулками. Внешняя ностальгия расчленяема – может быть разложена на составные логичные части – а всё, что может быть разложено – как было известно даже еще старику Сократу, – не вечно. И, только изредка, матерок от чувства покражи знаменует моменты, когда, завернув курсором Street View в переулок, в ожидании увидеть неброский московский дворянский домик, настолько естественный в знакомом пейзаже, как часть меня – вдруг вижу вместо него нововыстроенную сияющую стеклобетонную елду, в нефтяном вкусе, достойную Арабских Эмиратов, или Сургута. Но в таких случаях ликующая правда тем более очевидна: реальность, которую по-прежнему вижу внутри я – которую невозможно снести экскаватором, которая незыблема, неразрушима, цельна и неразлагаема – гораздо реальнее всего того, убогого, материального, что кличешь реальностью ты – и именно внешняя реальность, а не моя, внутренняя, подлежит (и будет подвергнута) корректировке. А в тот момент, когда этот, временный, диссонанс между «материальным» и вынесенным уже в сот вечности материалом, становится совершенно невыносим – я много-много раз подряд колочу в картинке Москвы на Google Maps знак «—» – и, наблюдая уезжающие, складывающиеся метаморфозы и мельчание пейзажа, счастливо понимаю, что, в общем-то, Вознесение – это, по большому счету, просто экстренный, крайне быстрый Zoom out. Когда всё земное достало.

Кроме того, милый, судя по тому, что из квартиры у меня кто-то с великолепнейшей, высокопрофессиональной бесследностью умудрился выкрасть мой лэптоп, доверчиво лежавший на кровати в спальне, пока я на три минуты выходила прогуляться на Баркли-скуэ (заколдованное квадратное сердце Лондона, куда никогда не суются туристы, – с золотыми на солнце трехсотлетними платанами, которым нечем еще нынече пока щегольнуть – разве что торгануть прошлогодними шишками), – так вот, судя по тому, утверждаю я, что дверь умудрились вскрыть так, что даже замок оказался не взломан, когда я вернулась, а, наоборот, пристойнейше заперт, как ни в чем не бывало (приходил целый взвод скотлэнд-ярдовцев – теперь всё в пудре: искали отпечатков) – так вот судя по всему этому, любезный, мне не надо трудиться отвечать тебе больше на вопросы где я, – а вопросцы эти в твоих свежих эсэмэсах – чисто косметическая дань гугнивой твоей традиции: и мне опять придется снимать другую квартиру.

Счастье еще, что все самое важное я успела, до кражи, из лэптопа отправить по мэйлу: самое надежное состояние текста – когда он завис где-то вне харда, в воздухе: между моим секретным и-мэйлом и неотслеживаемым тобой (надеюсь!) адресатом.

Ужасен, конечно, был момент ожидания: засэйвилось ли хоть что-нибудь из компьютера, автосэйвом, на онлайновый бэк-ап, когда я вот только что ночью вышла в интернет, проверить все свои заоблачные начки с нового лэптопа – и выяснилось, вдобавок, что я забыла пароли и ники, – но, в общем-то, повторяю, это не важно, совершенно не важно, потому что главный текст – уже в пути; – а из единственного облачного чулана, повиновавшегося моему краткому заклинанию, я, поняв вдруг, что, на самом-то деле, лень реконструировать весь пропавший лэптоп – загрузила лишь один единственный файл: стихотворный, почти репортажный, относящийся скорее к сегодня, чем к вчера. Зачитывать тебе его не буду – рискуя выглядеть так же, как герои мюзиклов, которые, например, вдруг, после любовных сцен, непринужденно начинают петь в такси, или под дождем. Но на случай, если ты, вернее, посыльные твои, уже подсуетились внедрить шпионскую программу уже и в новый мой лэптоп или на мой сервер (в том, что ты умудрился спрятать здесь, в квартире, где-то, во время кражи, через своих спецов, заодно, так и не найденный скотлэнд-ярдовцами, подслушивающий жучок – я и вовсе не сомневаюсь!) – то есть на случай, если ты с этим стихотворным компроматом уже, любознательный мой, ознакомился: чисто на этот случай, поясняю: фраза о любовнике, да и вообще все отзвуки сюжета – кроме антуражных – чистая выдумка, лирический ход, для слога: так что не делай опять вот сейчас неприятную ревнивую стойку. Ну абсолютнейшая выдумка: и адресуется-то стишок некоему любимому, который мертв – а ты вот жив живехонек, чего тебе сделается-то. И твоя эта, несчастная, с выпученными глазами, ну ничего общего в вымени своем ни с кварталом моим, ни с переулком не имеет. Это так, лирика, не обращай внимания и не волнуйся так. Да, фонтан, возле дома, действительно имеется – квадратный фонтан с золотыми рыбками, в крошечном дворике за решеткой, возле моего домишки, узкого, пятиэтажного (я на крайнем к небу, разумеется), с намеком на монастырскую псевдоготику. Да и в этой расщелине рядом, в узеньком проулке, ведущем ко мне с New Bond Street, обок с подсобками Sotheby’s по правую руку, действительно всегда не слишком чисто, и действительно соседи всегда выставляют зачем-то на всеобщий срам, в этот и без того узкий проход, свой домашний мусор в пакетиках, всегда писающихся в дождь – и через мусорные подтеки действительно приходится перепрыгивать, как на бегах, на каблуках. А потом, когда заворачиваешь ко мне – висит на стене странное по звучанию предупреждение: «Warning: Haszhem!». Краны в ванной (действительно, с остроумным названием брэнда) – действительно раздельные – кошмар как неудобно. Но – лирическая героиня стишка – не я, ты это можешь сразу почувствовать по характеру – и тем более: в одежде, в душ! Ну ровно никаких параллелей! Машину я никогда в жизни, как ты знаешь, не водила и водить не собираюсь. И ключ от гаража (забудь про любовника, говорю же тебе! и про его двухэтажную квартиру в Найтсбридже тоже!) мне незачем. Я, видишь ли, любимый, просто с юности страдаю одним-единственным суеверием – всегда записываю стихи, даже если они кажутся чудаковатыми. Суеверие – что их надо всё равно сразу записать: не важно, понимаю ли я, о чем они, или нет. Суеверие есть суеверие – ничего тут не поделаешь. И вообще – короче, ну просто лиричная выдумка!