Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки. Том 2

– Мам, мне точно никто не звонил, пока я была в Польше?

– Нет. Вот, хорошо, что едем вместе – гладиолусы, тоже, срежем, в Москву привезем. Бабушка Глафира, помнишь, тебе всегда цветочков привозила… – раздражающей нервной трусцой ответила осевшая напротив нее мать, не глядя на нее, суетливо проверяя и перекладывая в сумке ключи, кошелек, пудреницу, билетик, какую-то мишуру.

«Ох, ненужная, ненужная нота… – подумала Елена, – не надо было ее матери брать…» – сразу вспомнив, как, в проклятое олимпийское лето 80-го, умерла бабушка Глафира; и как потом, в конце августа, перед тем, как Елена пошла в первый класс, срезав, привезла ей Анастасия Савельевна с дачи посаженные бабушкой «заранее» гладиолусы: «Она так хотела тебя в школу проводить…» И гладиолусы теперь Елена никогда без некоторой внутренней судороги видеть не могла. И, потом, эти мерзкие, чужие, идолоприношения цветов: однокласснички в школе с сальными униженными улыбочками, по наводке родителей дарящие самые роскошные букеты наиболее подонистым учителям – взятка, авансом, чтоб не откусили головы.

– Ма, для меня гладиолусы – символ школы. До сих пор самый большой праздник – что я не иду больше в эту мерзопакостную школу. И я ненавижу срезанные цветочки…

– Лен… – оторвалась, наконец, от сумки Анастасия Савельевна. И, как-то недовольно и отрывисто, с таким же неприязненным и суетливым выражением, как до этого разыскивала и раскладывала какие-то ненужные вещички в сумке, принялась раскручивать не понятно на чем, на какой потайной цепи, державшееся обиняки. – Я тебе настроение портить не хотела… Да уж, думаю… ты ведь теперь всё равно узнаешь… Помнишь, вы когда с Ольгой на дачу ко мне ездили… Еще до Польши… На следующий день, когда мы в Москву вернулись, ты к Ольге пошла, а я домой… Так вот, тебе Темплеров звонил…

Елена, не понимая, почему у матери такое сердитое выражение лица, и губы как-то болезненно наморщены, успела подумать: «Неужели она сейчас все еще будет попрекать меня звонками Темплерова? Неужели она все еще боится? Что за бред?»

– Я тебя расстраивать не хотела, – сердито продолжала Анастасия Савельевна. – Вы такие счастливые с Ольгой были в тот день. Я – думала: если я скажу, ты еще в Польшу из-за этого, чего гляди, не поедешь.

– Я не понимаю, ма, о чем ты?! – Елена уже злилась на материны дурацкие предисловия – непонятно к каким еще дурацким проблемам.

И когда Анастасия Савельевна вдруг с размаху вывалила на нее горе, слышавшееся какими-то дикими, неправдоподобными фрагментами: в ту самую ночь, когда они с Ольгой ездили на дачу купаться…

Тарзанка… темнота… Всё разом закружилось перед глазами.

Елена вдруг перестала слышать саму себя, и разобрала в воздухе только материн ужасный, испуганный шепот:

– Ну что ты так кричишь… Леночка… Ну держись… Вы с ним дружили, с этим Женей, да? Ну не кричи так…

– Как?! Я не кричу – я спрашиваю тебя: как конкретно это произошло?! – она по-прежнему себя не слышала, и доверяла слова только каким-то атавистическим навыкам дыхания.

– Разбился на мотоцикле. Врезался в стену на скорости. Так мне Темплеров сказал. Да, сказал: сразу, насмерть. Ну что ты орешь на меня. Я же не знаю же больше же никаких подробностей. В ту самую ночь, когда вы с Ольгой ко мне на дачу приехали, это случилось.

Самым, пожалуй, странным, было то, что из левого глаза слёзы не текли; а сплавлялись все только из правого – голова была наклонена чуть вправо к окну, и слёзы как будто переливались в сообщающихся сосудах.

Отвернувшись к окну, прижав лоб к стеклу, Елена почти бесчувственно, не фокусируясь, следила за тем, как рамка вагонного стекла и электрические столбы отсчитывают за окном кадры ослеплённого, засвеченного куска киноленты – за то, чтоб прокрутить назад которую она, как ей теперь казалось, полжизни была готова отдать.

Резко встав и не обращая больше внимания на материн лепет, она быстро вышла в тамбур – через весь радостный, праздничный, тут и там смеющийся вагон. В тамбуре, по счастью, никого не оказалось; и, все еще не вполне чувствуя себя собой, все еще как будто со стороны с ужасом наблюдая свое онемевшее, заледеневшее изнутри, ничего не ощущавшее, не свое тело – движущееся так странно-ловко, с такой нереально-точной координацией – вот двинулась правая нога, вот левая, вот подошла к дверям, вот приложила правую ладонь к стеклу, а потом заложила обе руки в карманы, глядя на свое бликовое отражение в мелькавших за экраном дверей крупнолистых ржавых липах – она краешком сознания понадеялась, что здесь-то и найдут высвобождение рыдания. Но мучительное чувство, что есть сейчас что-то поважнее слёз, что она должна что-то тотчас же вспомнить – как будто не давало ей выйти из анабиоза. Вдруг она поняла, что именно это было – и, с воем, прислонилась лицом к стеклу. Чеканя лбом отвратительную надпись «Не прислоняться», она долго вслух бормотала: и не почувствовала облегчения, и не расплакалась, наконец, пока не проговорила про себя, до последней буквы, всё, что слышала в ту ночь, качаясь на тарзанке. И когда на малой станции лоб съехал вместе с автоматической дверью, и она глотнула горклого, теплого, крапивного, мазутного воздуха, немедленно же, с той же противоестественной, саму ее удивлявшей целеустремленной быстротой, с какой несколько минут назад выходила в тамбур, она вытерла рукавом кошмарно корябавшей джинсовой куртки внезапно обретшее прежнюю чувствительность лицо и вернулась в вагон, в отделеньице, где сидела Анастасия Савельевна (раззябисто, из последних сил, в толпе придерживавшая ей «место» – поставив на скамью напротив себя сумку).

– У тебя есть ручка и кусок бумажки, мам? – ледяным, деловым, поразившим и испугавшим ее саму голосом, потребовала она.

И на последней странице книжечки расписания поездов, с идиотской надписью: «Особые заметки:…» (меньше всего подходившей для стихов), отвратительной, жирной, раздирающей страницу и марающей руки какими-то черно-фиолетовыми ошметками шариковой ручкой, записала наискось, неровным столбцом, единственное доказательство, которое, в случае необходимости, могла бы предъявить.

The e-mail has been sent

from [email protected] to [email protected]

at 00.18 on 19^th of April 2014

P. S.

Анюта, когда пробежишься по тексту, проверь, пожалуйста, в достаточной ли мере я изменила все имена, пароли и явки? А то тебе придется вместо предисловия писать уведомление, что «все события и имена героев являются вымышленными, включая имя автора».

The file was restored from Cloud

backup at 4:00 am on 19^th of April 2014:

Я живу в центре Лондона, в переулке, которого нет на карте. По дороге домой твой ревнивый зрачок, словно лунный кратер, или – как фонарь (с разбитым очком – или без – в зависимости от сезона) гоголь-моголь в тумане, клякса в Торе, следит за мной строго – как бы не приросла ненароком по́ля притяженья чужого. Возвращаясь домой, я проскакиваю подворотней – засранной – зажмурив ноздри. Каблуком пришпорив соседский мусор, распустив поводья. Ты доволен, что из этого затхлого половодья я скорей вылетаю на волю. Что там дальше? Возле подъезда? Дождь? Фонтан? Поражающего радиуса? Выпадает, как и бронхи, в осадок. Декорации дорисуешь сам, в соответствии с климатической зоной. Дальше – ключ – у парадного бьет фонтаном: из кармана, блин, ключ всегда выпадает тоже: этот – от почты, этот – от кладовки в подвале, этот – от гаража, от квартиры любовника, странно – а где ж от дома? Ты доволен тем, что все ключи так у меня друг на друга похожи: разобраться какой из них в который замок вставить – никогда терпения не хватает: Я вхожу, выбив дверь – потому что уже светает. А, нет, подожди – вот старый porter отпер парадное, лыс, пукающ и пархат – сдвинув сальную киппу на ухо отпускает (подозреваю, что в унисон с тобою) вслед удаляющейся вверх по шахте – а значит упущенной – мне тривиальнейшее: «о-май-хааат». Дальше – ванна. Ныряю вот прям в одежде – Ну, знаешь, пока там вся эта возня с раздельными кранами и трубами от Gabrielle: слева – до одури лед – справа – горячий с испариной на колене, вспенив вежды, прячусь от отраженья в хроме. Далее. Пена устало сползает как с агли́цкого гуся вода с моего половецкого стана (ты доволен – ибо ты знаешь, что вся эта здешняя слякоть меня уже поддостала.) Дальше – чай. (Черный. Без молока. Молоко было в ванне.) Волны которого, по здешним традициям, я использую, чтобы напиться, а не посмотреться – просто слизываю смуглые лица с блюдца. Но – ты доволен уже как минимум тем, что героине отраженья опять не спится. Я живу в том районе, квартале, месяце, городе, блюдце, ванне… Короче… Я живу в переулке, в квартале, в названье которого мне слышится имя женщины, которую мы преда́ли. Но даже если бы это имя сейчас заново зарисовать на карту го́рода, ве́ка, и времени года – всех их, до которых, даже если бы ты дотянул, наплевав, что история ревности, как и история карт, брезгует сослагательным «if», Я жила бы сейчас в переулке, в котором ты был бы всё столь же предметно ревнив, как когда ты здесь не был – и когда ты был жив.