Мальчик без шпаги

— Кем ты хочешь стать?

Тимофей встрепенулся и твёрдо ответил:

— Путешественником.

Сначала в кабинете повисло вопросительное молчание, потом кто-то повторил:

— Путешественником?

— Думаешь, для этого не надо учиться?

— Нет, не думаю...

— А я что говорил, — буркнул где-то за спиной отец.

— Ну, вот видишь, оказывается, у тебя цель в жизни есть, а ты к ней не идёшь, — сказал Вячеслав Иванович. — Путешественники, Тимофей, как раз тем и отличаются, что, невзирая на трудности, идут к своей цели. Представь себе, что Колумб отправился в море, не зная навигации? Или повернул на полпути из-за трудностей? Или наши командоры Беллинсгаузен и Лазарев испугались арктических льдов?

Тимофей снова опустил голову, директор был прав. И осознание его правоты больно цепляло рождающееся мужское самолюбие.

— Вячеслав Иванович, я уже решил, буду стараться. Сегодня пятёрку по литературе получил, — пробубнил в пол.

— По литературе? Молодец. Чем отличился?

— За «Уроки французского»...

Тут не к месту встрял тренер по баскетболу:

— А причем тут французский-то на литературе?

Все присутствующие выразительно на него посмотрели, и смущенный тренер предпочёл замолчать. Впрочем, Тимоха, этой мизансцены не заметил.

— Вот что, Тимофей Егорович, — подытожил глава администрации, — мы тут собрались не для того, чтобы загнать тебя в угол, а чтобы помочь. Ты это понимаешь?

Пришлось кивнуть, хотя Тимофей не совсем понимал, чем могут ему помочь эти важные взрослые люди.

— Давай с тобой договоримся, мы даем тебе срок — две недели на исправление оценок, материал, какой пропущен, учителям сдашь. До конца марта — конца четверти — время ещё есть. Ты уж пока отложи свои путешествия, пожалуйста. Иначе нам придётся ставить вопрос о твоём положении совсем в другом ракурсе. Ни нам, ни твоим родителям, ни, тем более, тебе самому, этого не надо. Ещё вот что скажи: надо ли, чтоб тебя, взрослого парня, мама водила за руку в школу? А?

Тимофей сразу представил себе картину, как смеются над ним одноклассники, как краснеет мама, хуже того, как она сидит на задней парте на каждом уроке. В начальной школе в семьях неуспевающих такое практиковалось. И весь класс нет-нет да оглянется... А самое страшное — это полупьяная мама с плывущим мутным взглядом, заплетающимся языком и въедливым, почти ацетоновым запахом.

— Нет, я сам. — Вздрогнул Тимофей. — Обещаю.

— Точно?

— Точно.

— Ну, иди, погуляй, нам тут ещё с твоими родителями надо пару вопросов решить.

С облегчением вздохнув, Тимоха вышел в коридор и тут же, грудь в грудь, столкнулся с Чирковым. Тот будто обрадовался:

— О! Трофимыч! Тебя-то за что?

— За прогулы, — выдохнул Тимофей. — А ты?

— А меня за это... Как его? Вымогательство, — Чирков, похоже, нисколько не боялся Комиссии. — Я тут поднапряг кое-кого. На бабки поставил.

— А-а, — понимающе потянул Тимофей.

— Говорят, могу по малолетке загреметь, — Чирик точно хвастался и по ходу дела хотел слегка надавить на Тимоху.

— Ну ты чумодел! — вспомнил Тимофей, слышанное от Михаила слово.

Странно, но оно подействовало. Чирик вдруг изменился в лице и без кривляния сказал:

— Я, Тимоха, на тебя зла не держу. Ты нормальный пацан. Не олень трусливый. Не из этих... — он не договорил, но и так было ясно: война отменяется. У Тимофея отлегло от сердца.

— Я на тебя, Гена, тоже зла не держу.

— Ну вот и все, не буксуем, — и протянул Тимофею руку.

— Не буксуем, — согласился Тимоха и принял рукопожатие.

— А Степанов твой — кисель. Чё ты с ним возишься? — в голос Чиркова снова вернулось пренебрежение и развязность.

Нет, таких, как Чирков комиссиями не исправить. Это понимал даже Тимофей, как и то, что перемирие условное. Продолжать разговор дальше не хотелось, он мог закончиться самыми непредвиденными последствиями. Ждать родителей в таком обществе? Через пару минут Чирик придумает какое-нибудь совместное «дело», и тогда точно придётся вернуться в этот душный кабинет со всеми вытекающими и отягчающими.

— Ладно, Ген, я пошёл. Мне ещё Анальгина повидать надо.

— Дался тебе этот нерусский?

— Да должен он мне кое-что.

— Долг — это святое. Если чё — шепни, мы с него по полной стрясём. Папа у него с покупателями дружит. Сам знаешь. Ладно, бывай, щас мои родаки подтянутся.

— А мои ещё там, — кивнул Тимофей на дверь.

— Чё, готовь зад к ременной передаче, как мой батя говорит?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Тимоха.

— Ну-ну, смотри, — скривился напоследок Чирик, которому надо было, чтоб последнее слово было за ним. И слово это должно было настораживать, поддерживая вокруг Чиркова ауру юного бандита.

13

Алиева в школе не было.

Тимофей бессмысленно покружил по первому этажу, предварительно обойдя второй и третий, заглянул во все подсобные помещения и туалеты, в спортивные раздевалки. Уходя из спортивной пристройки, он вдруг понял, что его всегда здесь отталкивало: впитавшийся даже в кафельную плитку кислый запах пота. Анальгина здесь не было. Тимофей поспрашивал у тех, кого встречал. Нет, Анвар не приходил, и внутренний голос подсказывал, что и не собирался. Тимофей поймал себя на мысли, что понимал это ещё вчера.

Ноги сами понесли его в магазин с ёмким названием «Дружба», который принадлежал отцу Анвара. По пути встретил он Кольку Степанова.

— А я к тебе! — объявил тот. — Хотел узнать, что там с Комиссией по делам несовершеннолетних?

— Да-а-а, так, — неопределённо потянул Тимофей. — Родителям крепко досталось, значит, и мне перепадёт.

— Из школы не выгонят?

— Не-а, я пообещал учиться.

— Давно пора, — искренне обрадовался Колька.

Сам Степанов учился прилежно, как принято говорить «на 4 и 5». Раньше в классе над ним часто подтрунивали, дразнили, мол, заучка, заяц Степашка. Бывало, весь класс не выполнит домашнего задания, потому что ходил в поход или играл в «вышибалы» с параллельным классом, а Коля — всегда готов. Учительница похвалит, поставит в пример, класс с кривыми ухмылочками промолчит, а на перемене — все поиздеваются над ним по полной программе. Однажды Степанов не выдержал и, едва сдерживая слёзы, крикнул в лицо обидчикам:

— Что вы меня достаёте?! За то, что я учусь?! Я же не смеюсь над вами за то, что вы не учитесь?! Вы издеваетесь потому, что я прав! Потому что учиться труднее, чем ни фига не делать! А мне нельзя не учиться, мне мама сказала, что за меня в институте никто платить не будет, нет у нас таких денег. Ясно?! У меня мать одна, а нас с сестрой у неё двое...

В классе повисло настороженное молчание. Даже отъявленные заводилы не знали, что можно добавить к сказанному. В эти минуты события могли повернуться в любую сторону. Найди кто-нибудь зацепку в словах Коли, переведи в смех его обиду губы, и всё — будут травить до выпускного класса. И тогда к Степанову подошёл Тимофей, взял за плечи, встряхнул и сказал:

— Колёк, ты не обижайся. Делать просто нечего, вот и говорят. Всё, больше никто не будет, — он повернулся к классу, — никто, ясно? Может, из Кольки потом великий учёный вырастет, инженер какой-нибудь. А мы тут ржём, как последние идиоты.

Авторитет Трофимова был непререкаем. С этого дня смеяться над Степановым перестали, зато часто просили списывать, и он никому не отказывал. А на контрольных по математике он успевал выполнить оба варианта: себе и Тимофею. Правда, Тимохе учительница всё равно ставила «тройку», потому как объяснить решения он не мог, и она справедливо полагала, что работа списана. Кольке же теперь не доставалось даже уже ставших привычными тычков на физкультуре, когда он мог замешкаться в игре или беспомощно повиснуть на спортивном снаряде. Да и сам он стал решительнее, увереннее, а ради Тимофея готов был на любую крайность: прогулять урок или даже два, стащить за кампанию порцию в столовой, уйти без спроса в тайгу.

— Я, Коль, в «Дружбу» иду, у меня там одна вещь. Надо, чтобы вернули.