Мертвые бродят в песках

Исламгайып умер в тот год, когда родился Кахарман. Говорят, он возлагал много надежд на своего сына Калибека, но погиб Калибек на войне. Остальные его сыновья тоже мастерили, но талант был дан только Калибеку – так говорили старики. Сам Исламгайып, будучи уже зрелым мастером, несколько лет ездил в Стамбул и Багдад, Мекку и Медину – вместе с туркестанскими кажи, которые отправлялись туда за новыми знаниями. Три года он прожил в Мекке, обласканный Кунанбаем. Занимаясь в Мекке ювелирным делом, Исламгайып старательно вникал в тонкости арабского орнамента; делился, в свою очередь, с мастерами Мекки секретами кипчакского узора. Приглянулась ему дочь уважаемого мастера Алид-дина Зухра. Была Зухра большой мастерицей ткать ковры, плести алаша-паласы. Они поженились, и вернулся вскоре Исламгайып на родину с молодой женой, которую приняли на побережье с благосклонностью. Не пришлось увидеть Кахарману великого мастера, но в детские годы не раз с интересом всматривался в тонкую, замысловатую вязь серебряного материнского ожерелья. Ожерелье это Исламгайып подарил Корлан в день их свадьбы с Насыром. Было оно сотворено мастером на закате жизни – в пору, когда дают о себе знать болезни и немощь. Но каждая деталь узора, каждая завитушка, каждое хитроумное сплетение были неповторимы и изысканны. Нет, не слабела рука Исламгайыпа даже в глубокой старости…

Перед редакцией «Московских новостей» было оживленно. Здесь шла бойкая торговля газетами, книгами. В толчее – то там, то здесь – вспыхивали споры, а то и просто перебранки. Кахарман слышал про эти самые газеты, но читать их раньше какого не приходилось. Он накупил их с дюжину, сунул в портфель. До встречи с Ушаковым еще оставалось время. Он вернулся в гостиницу, выложил все это на стол; закурил, подошел к окну. Год от году Москва становилась все грязнее, с каждым приездом ему все тяжелее было смотреть на столичные улицы – бесхозные будто бы, полные мусора, вечно перерытые…

Ушаков приветствовал Кахармана дружеским объятием, потом спросил:

– Чего мыкаешься по столицам?

– Обеднял наш зайсанский Рыбпром вконец… Вот выбиваю оборудование…

– Сейчас все стало сложнее… – вздохнул Ушаков.

– Егор, мне больше не к кому идти, пойми меня по-человечески. Тяжело там рыбакам…

– Ладно, оставляй свои бумаги, чего-нибудь придумаем… – Он посмотрел в них. – Гм… Список-то, какой! Скажешь спасибо, если получишь хотя бы половину из того, что просишь.

Как получится. Рад буду и этому…

– Я постараюсь…

– Уж не подведи.

– На вечер у тебя какие планы? Давай ко мне! Я холостяк – Марина в командировке. Слегка гульнем?

– Лучше в пятницу. Сегодня я иду к Славиковым.

– Говорят, старик безнадежен – рак…

– Ты это серьезно? Черт бы все побрал! Один был человек в Москве, на которого можно положиться, – и вот что…

– А может, просто слухи. Узнаешь все сегодня сам… – Ушаков перешел на другое: – Скажи мне лучше вот что: правда, что на Зайсане обнаружили нефть? Мне приятель звонил. А вычитал это он в министерских сводках… Ну, начнется теперь грабеж! Осталось теперь еще испоганить и Алтай, последний чистый клочок земли в Казахстане! Кахарман, поднимай свой народ – нельзя там бурить! Ни казахам, ни Союзу – никому не пойдет эта нефть во благо!

– Ну а вы здесь что думаете?

– Да разве в Госплане кто-нибудь о чем-нибудь думает? Нашим важным дядям, увы, не до этого…

«Нефть… на Зайсане… надо же…» – Кахарман вышел из министерского подъезда в растерянности. До вечера было еще далеко. Решил – в Манеж! Но в Манеже шла смена экспозиций. Поднялся по улице Герцена, зашел в Зоологический музей. У стенда с рыбками остановился, долго присматривался. Вспомнилась молодость: любили они с Игорем бывать здесь. В соседнем зале толпились люди – у выставки раковин, подаренных музею австралийкой Хотовицкой. Его глазам открылась целая галерея причудливых изваяний. Ни в одной раковине природа не повторяла себя: ни в цвете, ни в форме, но в каждой был определенный замысел, а в целом это была застывшая симфония – многогранная, величественная.

Не менее сильное потрясение испытал Кахарман и в Музее народов Востока, что был расположен сразу же за кинотеатром Повторного фильма. Не отрываясь, стоял перед полотном Рерихов, на котором была запечатлена неповторимая картина Алтайских гор. Выйдя из музея, спускаясь по улице к Арбатской площади, он неожиданно для себя задумался об этих двух удивительных людях – отце и сыне. Живя на лоне природы, эти чудесные люди очистили свои сердца от мелкой суеты, возвысили их до простой и вместе с тем величественной жизни природы. Их талант отражал естество природы, закономерное сосуществование в ней рождения и смерти, радости и печали, и возможно, в этом заключалось гуманистическое свойство их дара – но не в каком-то узком смысле слова, а в смысле общечеловеческой идеи, понятной людям любой национальности, любого вероисповедания, любого географического местоположения.

Кахарман, выйдя из музея, будто нес в своем сердце тихий свет этих картин; и потому шел, совершенно не замечая ни встречных людей, на которых порой натыкался, словно слепой, ни той самой удручающей слякотной грязи на улицах, которую бы обязательно отметил невесело для себя в другое время. Теперь он решил не откладывая отыскать книгу Рериха и внимательно прочитать ее. По сути дела, это желание приходило ему в голову всякий раз, когда он слышал имя Рериха, но было все как-то недосуг. Не нашлось этой редкой книги даже у Семена Архиповича, большого книгочея. На его полках лишь нашелся альбом художника – Кахарман частенько листал его, с неизменной жадностью всматриваясь в краски. Когда-то сочинения художника были у его матери, но затерялась драгоценная эта книга в перипетиях ее кочевой жизни. Сам Семен Архипович читал ее не раз, помнил на память многие места и нередко цитировал.

Дверь Кахарману открыл Игорь. Они обнялись, изучающе оглядели друг друга.

– Ну что, привез? – негромко спросил Кахарман. Игорь кивнул:

– У себя. Почти не ходит. Решительно потребовал забрать его из этой чертовой больницы… Раздевайся. Он тебя ждет… – Сам Игорь все прислушивался к телевизору. – Смотрим съезд все вместе…

Кахарман вошел.

Славиков сидел в кровати опираясь спиной на высокие подушки. Встреть его Кахарман в другом месте, не узнал бы: так исхудал профессор, кожа да кости! А ведь был он совсем недавно похож на сказочного русского богатыря: рослый, светловолосый, голубоглазый.

– Хорошо, что приехал! – Славиков весь подался к Кахарману, притянул его к себе и коснулся лба Кахармана своим лбом – сухим, горячим. Это был древний обычай рыбаков: при встрече с близкими людьми касаться друг друга грудью, лбами или прикладывать ладонь близкого человека к своему лбу. Славиков сделал все три ритуальных жеста. Кожа на его лице была нестерпимо желтой; Кахарман отвел взгляд и явно не к месту спросил:

– Как себя чувствуете, Матвей Пантелеевич?

– Ты серьезно? – Глаза профессора озорно и узнаваемо блеснули. – Финиш Мустафе!.. Memento homo, quia pulvis es et in pulverem reverteris!

Кахарман посмотрел на старого профессора с великим уважением – не было в нем страха перед смертью.

– У нас тут свой скоротечный рак. Он смахивает на ваш, а в общем, одна дрянь: что ваша, что наша… Я так думаю: пора. Пожил свое, пусть теперь другие поживут. Одно жалко: мало у меня было радости. И мысли хорошие были, и мечты – не все сбылось, в узде оказалась моя воля. Чего я тебе рассказываю: все знаешь сам… Эх, какие лозунги были у Французской революции! Свобода! Равенство! Братство! Всю жизнь я это носил в себе, хотя был скован по ногам и рукам… Какая свобода? Какое братство?.. Кому мы об этом толкуем? Все это для них пустые звуки – ни в бога не верят, ни в черта, ни в революцию французскую… Семьдесят лет отвергали Бога, боролись с ним как с самым злостным врагом! Сообразили – проще его объявить врагом, чем жить так, как он требует… – Профессор сухо, трескуче расхохотался. – Как я этого не мог понять раньше? Сообразить они сообразили, что с богом надо бороться, но на каждом теперь клеймо Сатаны. Это видно особенно теперь – антихристы! Нет им другого названия!