Исчезновение

анин, бомбист, согласился директорствовать в музыкальном театре. И поделом дураку: не соглашайся на постыд-ные предложения, не унижай себя. Так полагал слегка рассвирепевший брат Николая Григорьеви-ча, который знал Ивана еще по Александровскому централу.

Из столовой, где собралась молодежь, слышны были голоса, запели песню. Новую прекрасную песню из кинокартины: "Крутится, вертится шар голубой..." Бабушка вполголоса подпевала.

- Сережа, ты ступай в столовую,- сказал Николай Григорьевич.

- Ступаю, ступаю. Герцеговинка не нужна? - Сергей взял с письменного стола коробку папирос "Герцеговина флор", предназначенную гостям, так как Николай Григорьевич уже пятый месяц бросил курить, и пошел к двери. На секунду остановившись, сделал страшные, веселые глаза и зашептал: - Вы тут недолго, бояре, а то Мотю прозеваете. Мотя такие стихи будет читать закачаетесь!

Ему было двадцать два. Михаил Григорьевич смотрел ему вслед с недоумением: какие стихи? Елизавета Семеновна, мать Горика, сказала, что надо сейчас же позвонить Петру Варфоломеевичу, и все станет ясно. Они с братом очень дружны.

- Еще бы! - сказала бабушка.- В двадцать шестом году оба подписали платформу ста сорока восьми. Но Петя гораздо порядочней. Вот за Петю я могу ручаться где хотите.

- И жена Ивана Варфоломеевича всегда у них на даче, у дяди Пети,сказала Елизавета Семеновна.

Она сняла телефонную трубку, но бабушка остановила ее:

- Лиза, постой. А что, если он подтвердит?

- Как - что?

- Ты повезешь детей или нет?

- Я не знаю...- Елизавета Семеновна стояла в нерешительности.- Им, наверно, будет не до того.

- Тогда не звони. Петя нам не звонил, и нам не нужно навязываться,сказала бабушка.- Он бы позвонил вчера или даже сегодня, если б они нас ждали. Звонить не нужно категорически!

Николай Григорьевич шагнул к телефону.

- Почему же не нужно? Глупости! - Резко двигая пальцем, он набирал номер.- Может, как раз потому что...- Он замолк. Всем четверым были слышны гудки.- Думаю, что вранье. Давид мог знать, я его видел в столовке. Никто не подходит, значит, он на даче, и всё в ажуре...- Он снова умолк. Гудки продолжались. Вдруг он спросил: - Ты, Варфоломеич? Я уж думал, вы там все перемерли или сгорели, шут вас возьми. Да, да. Ждали, ждали, и вот. Ничего. Сравнительно да. Что? - Николай Григорьевич посмотрел на брата, потом на бабушку и сделал губами движение, означавшее "плохо". Он продолжал слушать, что ему говорили, сохраняя все то же выражение крепко поджатых и несколько надутых губ. Потом его губы разжались, он вздохнул, выпрямился и сказал другим голосом: - Вот мы и нагрянем все шестеро, и я с Лизой. Ребята настроились. А? Давай нагрянем? Погода-то пропадает. Ну, как хочешь. Ладно. Всем привет. А я завтра зайду.

Николай Григорьевич почесал трубкой затылок, присвистнул и повесил трубку. Елизавета Семеновна смотрела на мужа, хмурясь.

- Что он сказал конкретно? - спросила бабушка.

- Сказал, что с Иваном недоразумение. Ничего конкретного.