Полая вода. На тесной земле. Жизнь впереди

— Тех, что к душе вот так не липнут! — багровея и мучительно топчась на месте, сердито ответил Никифор Петрович. — Виктор Гаврилович, — обратился он к Дрынкину, — у тебя не найдется лишняя колодка сорок четвертого размера?.. Тогда разреши тут вот присесть и вбить в подметку десяток шпилек.

— Садись, — не отрываясь от работы, ответил Дрынкин.

Староста, глядя, как Никифор Петрович стаскивает сапог со своей огромной ноги, ядовито заметил:

— Ты, господин хороший, смотри, как бы сам полковник Шмухер на тебя не рассерчал! Можешь пожалеть потом…

Никифор Петрович ничего не ответил. Староста заговорил с Дрынкиным:

— Пришел, чтобы срочно штиблетки мне починили.

— Не могу, — ответил сапожник.

— Это почему же?

— Да боюсь, как бы полковник Шмухер на меня не рассердился: ведь это я на его сапоги набойки набиваю, — вздохнул Дрынкин.

— Неужели это сапоги полковника?

— Ага.

— Славные сапоги… Видать, мне придется попозже зайти?

— Попозже, — ответил Дрынкин, прокалывая сразу и набойку, и подчищенный каблук сапога.

Староста ушел. В мастерской надолго умолк разговор, зато громче стучали молотки, а когда они переставали стучать, Дрынкин и Петя слышали, как напряженно дышал Никифор Петрович и, вбивая шпильки в свой пятикилограммовый сапог, сердито говорил:

— Вот банный лист! Липнет и липнет!

Ушел наконец и он из мастерской, и тогда Дрынкин сказал:

— Хорошие сапожки у полковника Шмухера…

И Петя впервые за много часов засмеялся вместе с сапожником и тут же спросил:

— Виктор Гаврилович, можно мне немного поесть? У меня в сумочке что-то осталось…

— Можешь есть. Ты у меня не на зарплате. Время твое учитывать не стану, — весело ответил Дрынкин.

Пока Дрынкин ремонтировал сапоги полковника Шмухера, Петя едва сумел забить в подошву своих сапог четыре-пять деревянных гвоздиков. Работа не спорилась не только потому, что он не умел обращаться с шилом и молотком, не умел нажимом зубов заострить гвоздик и ловко воткнуть его кончик прямо в проколотую дырочку, но и потому, что в мастерскую частенько заходили все новые люди. Неожиданно заглянул и Игнат Бумажкин. Он только что виделся на улице со старостой и вошел в мастерскую озабоченный какой-то мыслью. На Петю он не обратил внимания, да и с Дрынкиным заговорил только после того, как изрядно накрутил усы и положил в угол принесенные для ремонта сапоги.

— Заметил, что ты не таишь зла против новых порядков, — заговорил он.

— Почему заметил?

— По обличью.

— Значит, по-вашему, не умею скрыть того, что на душе? — снова спросил Дрынкин.

— Не умеешь. А раз так, то скажи: соглашаться мне быть полицейским в Мартыновке?.. Занятие я себе усмотрел другое — дубилку во дворе оборудовать. Скот теперь дохнет, как мухи осенью.

— Станете полицейским — это дело у нас пойдет быстрее, — почему-то вздохнул Дрынкин.

— Понимаю, — сказал Бумажкин и, заметив Петю, потащил было его к себе.

Дрынкин настойчиво остановил Бумажкина и заявил, что молодой человек сейчас занят. Бумажкин отмахнулся от сапожника. Тогда Виктор Гаврилович пустил в ход всесильные сапоги полковника Шмухера.

— Не мешайте нам ремонтировать сапоги полковника Шмухера! Горя наберете!

Бумажкин, опешив, отпустил Петю.

— Как же мне теперь быть? — спросил он.

— Зайдите как-нибудь в другой раз.

Ушел Игнат Бумажкин, пришла Зина Зябенко — та самая светловолосая рослая девочка, которую Петя видел вместе с ее отважным приятелем в колхозном саду. Она пришла с двумя кастрюльками, умело увязанными веревками так, что можно было нести их в одной руке. В другой у нее были две тарелки, а в них две ложки и большой кусок серого хлеба.

— Умница моя, да откуда ты знала, что обед нам надо принести на две персоны? — ласково встретил ее Дрынкин и, подчищая наждаком каблук уже отремонтированного сапога, охотно рассказал Пете, что с Зиной Зябенко они большие друзья и живут под одной крышей.

Зина, освобождая на столике место для кастрюлек и тарелок, взглянув на Петю, спросила сапожника:

— Он у вас будет помощником?

— Кто его знает…

— Виктор Гаврилович, а вы видали, как он пошел было к ихнему полковнику? Тот: «Такой большой родни не может быть!» А он ему: «Почему не может?»

— Я стоял на пороге и все видел… Помоем, Петя, руки и будем обедать, — проговорил Виктор Гаврилович и зазвенел крошечным умывальником.

— Зина, а где тот, похожий на цыганенка? — негромко спросил Петя, рассчитывая, что из-за звона умывальника Дрынкин его не услышит.

— Данька Моргунков? Сейчас я тебе покажу его.

Зина приоткрыла дверь. Через щель Петя увидел Даню Моргункова. Он стоял на противоположной стороне неширокой улицы, около пожелтевшей акации. В его черноволосой голове, видимо, роились какие-то очень серьезные мысли, потому что он сейчас казался каменно-неподвижным и кепку сжимал так, как будто сок хотел из нее выдавить.

— Это он думает о тебе, — объяснила Зина.

— Нам надо пообедать и отдохнуть, — вытирая руки, заметил Дрынкин. Он достал из кармана ключ и прямоугольную, вырезанную из картона полоску, на которой было написано: «Перерыв на обед с 1 ч. до 2 ч.». Передав картонку Зине, он сказал: — Повесишь на дверь, а мы отсюда запремся. Отдыхать будем с Петрусем.

— До свидания, Петрусь… Петрусь… — Зина засмеялась и быстро захлопнула за собой дверь.

Петя помыл руки и присел к столу, посматривая, как Дрынкин разливает картофельный суп по тарелкам.

Даня Моргунков лежал за камнями и наблюдал. Чем ближе подходил Петя к камням, тем напряженней и внимательней Даня присматривался к нему.

Только что Даня горячо поспорил с Зиной из-за Пети. Зина Зябенко по-прежнему считала, что Петя просто хороший парень. Плохой не мог так заговорить со Шмухером. У Дани же сложилось мнение, что Петя только похрабрился перед Шмухером на одну секунду, а потом опомнился, и душа у него, как и у Дрынкина, ушла в пятки. Даня не мог поверить, что хорошие люди согласились бы ремонтировать фашистские сапоги.

Даня слышал крикливые слова Зольдке, уходившего из мастерской Дрынкина:

— Надо мальчик принесет сапоги!

«Неужели этот Петя понесет?» — подумал Даня, но с негодованием отмахнулся от этой мысли и ушел домой чего-нибудь поесть. После обеда мать сердито сказала, что в хате нет ни капли воды. Младшая сестра Дани вызвалась сходить к кринице.

— Молчи! Ты что, не знаешь, что там было? Фашисты свои порядки устроили! Марию Кленову поранили!..

Когда мать вышла, сестра сказала:

— Данька, «мы фашистов не боимся, пойдем на штыки…»!

— Правильно, — одобрил Даня и попросил, чтобы сестра незаметно вынесла ему на улицу порожние ведра. — Я мигом до криницы и обратно…

Через несколько минут Даня уже был у криницы. Он набрал бы воды и тотчас вернулся бы домой, если бы издали не увидел приближающегося Петю. И что самое важное — у Пети под мышкой он увидел сапоги полковника Шмухера.

«Таки несет!» — подумал Даня и, спрятавшись за кучу камней, стал соображать, как ему начать разговор с Петей по душам.

Держа сапоги под мышкой, Петя шел медленно. По наказу Виктора Гавриловича он должен был всем фашистам показаться беспечным и наивным простачком.

— Но все-таки ты, Петя, должен быть немного задумчивым. Хорошо, если бы ты пел какую-нибудь пустяковую песенку, а сам вбирал все глазами.

Пете отчетливо запомнилось, что глаза Дрынкина из-за очков смотрели на него то ласково, то с ледяной холодностью.

Пете очень трудно помнить о задании и казаться беспечным, да еще напевать «тру-тру-тру-тру».

«Вот кончилась Криничная улица, — отмечал Петя. — Над последним домиком железная труба… Она тонкими тросами притянута к крыше. Дальше яма — из нее брали желтую глину…»

«Тру-тру-тру-тру-тру». Дальше высокий сруб над криницей. Около криницы на железном столбике щиток. На щитке крупно суриком написано: «Очистку, обкладку и сруб делали каменщики и плотники колхоза «За власть Советов». Надпись эта жирно накрест перечеркнута мелом, и мелом же под жирной стрелой размашисто по-немецки написано: «Вег!» («Дорога!») «Надо ли это запоминать?» — думает Петя, и у него никак не получается мотив беспечной песенки: криво складываются губы, в глазах, выразительных и черных, как у матери, тоскливая растерянность.