История одного путешествия

Я нашел Милешкина за большим круглым камнем. Рядом с ним сидел на корточках Плотников и скручивал папиросу. Милешкин лежал, подперев щеку рукой. Еще издали я услышал:

— Баба была, скажу я тебе, не баба, а роскошь. А, вот и вы, — Милешкин меня приветствовал, как будто мы встретились в гостиной, — устраивайтесь, здесь, за камнем, спокойно.

Закуривая папиросу, Плотников сказал мне:

— Мне тут один кубанец говорил. Он видел Федю после ранения. Рана неопасная, в правую руку, около плеча. Во всяком случае, Федя сам дошел до санитарного пункта.

Я подумал о том, что ни разу за все это время я не вспомнил о Феде, и мне стало очень стыдно. «Неужто ни разу?» — проговорил я про себя, восстанавливая в памяти события этого дня и с трудом разбираясь в хаосе отрывочных мыслей, мелькавших в моем сознании.

— Корнет Милешкин! — крикнул снизу Булавин, и его голос еле донесся к нам. — Пойдите сюда!

Частый пулеметный треск заглушал все шумы. Милешкин с сожалением поднялся с земли, поправил усы и, закинув винтовку за плечо, побежал вниз. Когда мы остались одни, Плотников, улыбаясь своею широкой и ласковой улыбкой, спросил меня:

— Ну как, жутко?

— А ты ничего, не боишься?

— Как не бояться, боюсь. Все боятся. Я помню только одного человека, который не знал страха, совершенно не знал, — Вялова. Вот ему бы сегодня раздолье.

Появился запыхавшийся Милешкин.

— Вот что, братцы, — сказал он, — там, наверху, Воронов с десятком кубанцев. Надо бы их разыскать.

— Но ведь Воронов же убит.

— Ах, черт, я и забыл… Ну, все равно, есаул говорит, чтобы вы слазили посмотреть, нет ли там кого. Идите вдвоем, веселей будет.

Мы с Плотниковым вышли из-за камня и полезли вверх, на гору.

Снова со всех сторон нас обступили кусты ежевики, между которыми вилась еле заметная тропинка. Пройдя около двухсот шагов, мы взобрались на пригорок, откуда расходились две просеки: одна вверх, вероятно, к вершине, другая, по склону, на противоположный, восточный скат Ахталцира. Нигде никого. Внезапно стрельба, которая, как нам казалось, осталась внизу, усилилась, пули вновь запели сразу со всех сторон. Мы уселись около большого, в два обхвата, корявого вяза со сломанной вершиной, — уселись как попало: нельзя было понять, откуда летят пули.

— Давай, что ли, закурим? — Плотников выбросил потухший окурок и старательно начал скручивать новую папироску.

Обитая пулею ветка упала ему на плечо, но он даже не поднял головы. Вихрь стрельбы продолжался минут десять и потом внезапно стих. Наступила тишина, только вдалеке внизу продолжал работать пулемет и раздавались отдельные выстрелы.

— Не нравится мне это, — сказал Плотников. — Пойду назад, погляжу, что там делается.

Когда он исчез, меня сразу охватило одиночество и мне стало не по себе. Снова появилось томительное чувство подступившей к горлу тошноты. Я встал, сделал несколько бесцельных шагов. Выстрелы звучали все дальше и все реже.

— Сюда, скорей! — еле донесся до меня далекий, приглушенный расстоянием, взволнованный голос Плотникова.

Я схватил лежавшую у моих ног винтовку и побежал вниз. Кусты ежевики цеплялись за халат, хлестали по рукам, но склон горы сам нес меня, и я еле успевал следовать за извилинами тропинки. Выбежав из кустов, я увидел, что за круглым камнем сидит один Плотников — Милешкина больше не было — и, прикрыв ладонью глаза от солнца, смотрит вниз, туда, где находился есаул Булавин. Услышав мои шаги, он обернулся, махнул мне рукою и бросился бежать, делая большие, тяжелые прыжки. Я проскочил мимо камня и увидел полянку. Есаула за лавровым кустом не было, на опушке, там, где, вероятно, валялась моя записная книжка, стоял красноармеец и что-то кричал нам, я не мог разобрать слов. Пробегая, краем глаза я увидел, как он вскинул винтовку, и в ту же секунду деревья обступили меня. Я попал на прогалину, ту самую, где пулей мне отбило конец штыка. Плотников бежал впереди, нелепо взмахивая винтовкой. Он был от меня шагах в пятнадцати, с каждым прыжком я догонял его. С разбегу, на спине, я соскользнул с плоского камня, около которого сидели кубанцы и где в кустах я мельком увидел раскинувшееся мертвое тело в сером халате, продрался сквозь колючие, цепкие стебли ежевики, и на полянке, где лежал Воронов и где теперь никого не было, догнал Плотникова, и вместе с ним, задыхаясь, упал на знакомую кучу камней. С горы, на которую я взбирался полдня, мы сбежали минут в десять. На земле валялись брошенные винтовки, патронные сумки и одиноко сверкал обнаженный кавказский кинжал, косо воткнутый в землю. Мы с Плотниковым перевели дыханье. Из-за кучи камней было видно, что весь кряж, от самого моря и почти до того места, где мы залегли, занят красноармейцами. Рядом, за соседней кучей камней, около перевернутого станкового пулемета, раскинув руки, как будто обнимая землю, лежал убитый грузинский офицер. Красноармейцы с колена стреляли вниз, в долинку, по убегавшим, рассыпанным, как горох по полу, маленьким солдатским фигуркам.

— Делать нечего, — Плотников все еще не мот перевести дыхания и говорил с трудом, — надо бежать к ручью. Тут с полверсты и ни одного кустика. Добежишь?

Я кивнул головою, окинул сумку с патронами, мешавшую движениям, и подтянул пояс.

— Табак не забудь вынуть, — сказал Плотников, поправляя обмотки. — Смотри, — добавил он, — какой я ножичек подобрал. — Он быстро вынул из кармана большой складной нож с костяной ручкой. — Это Воронова. Когда я помогал санитарам, у него из кармана выпало. Чудесное «перышко». Пригодится. — Плотников говорил как будто для того, чтобы оттянуть то мгновение, когда нам придется выскочить из-за камней и побежать вниз, — возможно, что он еще не отдышался.

Порывшись в сумке между раскрошившимся хлебом и обоймами, я нашел завернутый в бумагу табак и сунул его в карман брюк. Фигуры солдат, по которым стреляли красноармейцы, уже пересекли ручей, поднялись на противоположный склон и одна за другой скрывались в деревьях. Первым поднялся Плотников и побежал вниз по вспаханному полю, широко раскидывая ноги и высоко подняв винтовку. Сзади его фигура была необыкновенно комична, но, сделав несколько шагов, я понял, что и сам представляю собой не менее нелепое зрелище: вспаханное поле спускалось настолько круто, что поневоле приходилось ставить ноги врозь и, размахивая руками, сохранять равновесие. Я боялся, что слишком разгонюсь и ноги отстанут от слишком стремительного движения тела. Нас почти сейчас же заметили и начали стрелять, как по зайцам. Ощущение было отвратительное, — мы представляли собой, вероятно, отличную цель. Приблизительно на полдороге к ручью, там, где склон становился более пологим, я увидел, как Плотников с размаху упал на землю и с разгона проехал добрую сажень на животе. Ужас охватил меня, я подумал, что его ранили. Боком, больно ударившись плечом о землю, я упал рядом с Плотниковым.

Его широкое веснушчатое лицо пылало, как солнечный шар.

— Что с тобой?

— Споткнулся, — пробормотал он, задыхаясь и щуря глаза, как будто свет ослеплял его. — Стреляют, черти.

Мы снова побежали, окруженные острым посвистом пуль. Ветер гудел в ушах. После падения Плотникова я начал больше всего бояться, чтобы его и вправду не ранили: выбор, который мне пришлось бы сделать — остаться с раненым или бежать одному, — был страшнее собственной смерти. «Только бы его не ранили, только бы не ранили», — повторял я мысленно. О себе на некоторое время я забыл, хотя, в сущности, в самой боязни возможного ранения Плотникова был страх за себя: «А вдруг я не останусь с ним и убегу?» Мне казалось, что бегу не я, что это не мои ноги скользят по комьям земли, не мое тело откинулось назад до боли в пояснице. Все затянулось розоватой мглой, и фигура Плотникова была окружена пурпурным сиянием. «Только бы его не ранили!» — вероятно, вслух крикнул я, потому что Плотников мне ответил, но я не расслышал слов. Этот странный, полуэгоистический страх овладевал мною все больше.

Мы приближались к ручью, пахота сменилась прошлогодней травой, склон стал более пологим, бежать стало легче. Я догнал Плотникова, и мы одновременно, одним прыжком, продрались сквозь кусты, росшие на берегу ручья. Кусты кончались маленьким обрывом, метра в два, и я растянулся во всю длину на илистом бережке. Перед самым лицом, в нескольких вершках, текла мутная, желтая вода. Не поднимаясь, на руках, я подтянулся к ручью и зачерпнул воды, но пить не смог: дыхание с такой силой клокотало в груди, что я захлебнулся и начал кашлять. Преодолевая кашель, я еще раз хлебнул воды, но спазмы сжали горло, и вода потекла по подбородку, за воротник халата.