Меморандум (СИ)

- На самом деле произошло вот что. Как ты знаешь, в прежние времена, любой начальник кроме всего прочего автоматически становился внештатным сотрудником КГБ. Его как-то послали по линии спецслужб на запад республики. Там фактически продолжалась война. Бандеровцы то там, то сям поднимали головы и устраивали резню русских и евреев, взрывали мосты, устраивали теракты на железной дороге, расстреливали коммунистов. Ну, партия и правительство решили устроить западэнцам чистку. Отца твоего послали в помощь военным строителям.

Отработал он там с месяц, вернулся сам не свой. Сидел тут на твоем стуле и чуть не плакал: да там советской власти никогда и не было, население - сплошь бандиты, даже дети пальчиками стреляли в нас, обещая вырасти и убить любого русского. Конечно, особисты очередное восстание погасили, только надолго ли? Понял он, что русские восстановят Днепрогэс, военные заводы, построят жилье - и скоро начнут их отсюда просто вытеснять. С тех пор он и решил вернуться на родину, к родным березам. И правильно сделал! А сейчас, сам видишь, кто уехал, кто умер, еще лет пять-десять и тут такое начнется… Ты знаешь, Алеша, как я люблю твоего отца, тебя… - Старик едва сдерживал слезы. - Вы мне родней моих родных. Только вот что я тебе скажу: сюда больше не приезжай. Попрощайся с малой родиной и живи на большой. Прости, сынок…

Вагон дернулся, звякнули стаканы, перрон плавно поплыл за мутным стеклом, унося город моего детства вдаль, в прошлое, навсегда. Я чувствовал себя обворованным, выпотрошенным, пустым. Что же это, у меня отняли родину, детство, самые лучшие годы? Да нет же, нет! Не отдам!.. Слышите вы, те самые, кто отнимает у народа Богом данные богатства, историю, всемирно признанные открытия и победы, красивых женщин и детей!.. На этот раз вам не удастся отнять у меня украинское детство, пронизанное солнцем, любовью, дружбой. Не отдам ни вам, ни кому другому то, что увёз с собой в сердце, то, что положил на хранение в Царстве Небесном, куда ворам не дотянуться ни за какие воровские деньги - никогда, навечно.

Мои родители по комсомольской путевке приехали в разрушенный фашистами Запорожье, где от миллионного города целыми остались двенадцать домов. Отец разбирал заминированные руины, строил жилые дома, школы, детсады, магазины; его коллеги, съехавшиеся со всей страны, восстанавливали ДнепроГЭС, Запорожсталь, Днепроспецсталь, Ферромагниевый, Коксохим, Коммунар. Мать учила в школе детей разных национальностей на русском языке. Тогда на украинском говорили только в самых дальних селах, да и то я, русский по крови, имевший твёрдую “пятёрку” по украинскому языку и литературе, поправлял их “суржик”, подсказывая какие украинские слова нужно произносить взамен изуродованных русских. Да, я знал украинский язык лучше коренных украинцев и даже сейчас мысленно правлю безграмотную речь нынешних самостийцев, чувствуя при этом смешанные чувства жалости к этим несчастным и стыда за них.

До слез, до спазма в горле любил я петь украинские песни, напевные, душевные, раздольные как жаркая степь:

“Дивлюсь я на небо та й думку гадаю:/ Чому я не сокіл, чому не літаю, / Чому мені, Боже, ти крилець не дав? / Я б землю покинув і в небо злітав.”

Или вот это: “Рідна мати моя, ти ночей не доспала, / Ти водила мене у поля край села, / І в дорогу далеку ти мене на зорі проводжала, / І рушник вишиваний на щастя дала…”

А это: “Ой, летіли до світання, / Дикі гуси через марево ночей,/ Бережи своє кохання / Ти, дівчино, від корисливих очей.” (Мы в школьном хоре десятки раз вымучивали эти высокие ноты, пуская петуха, но выучили и так пели!.. Так спели - ветераны войны плакали на концерте.)

До сих пор помню стихи Тараса Шевченки: “Як умру, то поховайте / Мене на могилі / Серед степу широкого / На Вкраїні милій, / Щоб лани широкополі, / І Дніпро, і кручі / Було видно, було чути, / Як реве ревучий” - за чтение этого стиха мне Светлана Митрофановна поставила пятерку с плюсом. Слова религиозного философа Григория Сковороды: “Мир меня ловил и не поймал”, “Мы должны быть благодарны Богу, что он создал мир так, что все простое - правда, а все сложное - неправда” и многое, многое другое…

Но так же не забыл и написанные в 40-х годах 20 века и пророчества Лаврентия Черниговского: “Как нельзя разделить Пресвятую Троицу, Отца и Сына, и Святого Духа, это Един Бог, так нельзя разделить Россию, Украину и Белоруссию. Это вместе Святая Русь. … Берегитесь самосвятской украинской группы (церкви) и унии. Бес в них войдет, и они с сатанинской злобой ополчатся против православной веры и Церкви, но их будет позорный конец, а их последователи понесут небесную кару от Господа Царя Сил”.

Нет, воры и сатанисты, нет, потомки убийц мирных жителей в Бабьем Яру и на Волыни, утопивших совесть в невинной крови, - не отдам вам моей Украины! Я увез её в сердце из поруганной малой родины на великую твердыню Святой Руси.

Как русские святые увозили всю благодать из Иерусалима, оставив “вам дом ваш пуст”. Как Давид Гареджийский взял три камня и вот вам: “Но Бог, желал прославить слугу Своего, который от избытка покаяния не смел даже войти в Иерусалим. Ночью Он послал ангела, чтобы говорить во сне с Илией, тогдашним патриархом Иерусалима: “Илия, вот прибыл в Иерусалим Давид, и верою своей он унес с собой всю благодать и покров Божий над Иерусалимом”.

Вот они - три камня, увезенные с Украины на Русь Святую: черный, как душа сатаниста; серый - как моя нынешняя, опалённая обидой, и белый - как соборная русская душа.

Рождество

Если вспомнить, что стройка времен застоя - это вечный дефицит материалов, пьяные с обеда рабочие, старая техника, изрыгающая черные клубы из выхлопных труб тебе в лицо, орущее матом и вечно угрожающее тюрьмой начальство - то вполне можно понять и даже оправдать всенародное пьяное отчаяние. Вспоминая насмешки драчливого профессора над строителями, я начинал им сочувствовать и даже подумывал о смене профессии. Иногда я чуть ли не бросался на грудь Димыча, дяди Вени, князя; в ноги - верующим старухам и выл от горя:

- Кругом пьянство, воровство, бардак - и это созидание! И это то, ради чего я учусь и буду жить до самой смерти?

Взрослые только хмыкали, пряча глаза, предлагая выпить и забыться. Старушки звали в церковь поговорить с батюшкой, на что я кричал:

- Да там у вас стукачи, они же записывают всех прихожан, а потом вызовут меня куда надо, выгонят из ВУЗа, и стану я грузчиком в овощном - этого вы хотите?

Так бы я продолжал катиться по наклонной, так бы и спился бы вместе с родной страной, если бы не одна ночь перед Рождеством. В те смутные дни и черные ночи гуляли мы напропалую, и я слегка посмеивался над старухами, соблюдающими пост.

- Лешенька, ты не купишь нам рыбных пельменей, сейчас это такой дефицит.

- Да бросьте, тёть Лина, я вам лучше мясных принесу, подумаешь, какая разница, если такая жизнь пошла.

- Ох, сы?ночка, так нельзя говорить, вот мы с Дусей помолимся за тебя, и тогда сам поймешь.

- Ну помолитесь, хуже не будет, может, Бог и меня заметит.

…А следующей ночью после обычного пьяного дня с девушками я попал в ад!

То есть тело мое по-прежнему валялось на смятой постели, оно хрипело прокуренным воздухом, на столе среди грязных тарелок возвышался частокол порожних бутылок - и вдруг понял, что вижу себя со стороны.

Воспарил я под потолком, повисел сизым облаком, потом вылетел в морозную тьму, рухнул вниз, прошиб лбом заснеженную землю, пронесся по темному туннелю и оказался в огромной пещере, объятый языками пламени и опутанный огромными червями размером с питона. Эти гнусные существа вгрызались мне в грудь, в горло, выползали из спины, пролезали в рот, в уши, глаза.