Хвала и слава. Том 2

— Дорогой мой, как могу я с тобой согласиться? Я просто не хочу, чтобы ты умирал.

— Можешь поверить, — с улыбкой сказал Бронек, — мне страшно не хочется умирать. Поэтому я и не покончил самоубийством.

— Как, как?

— Родители мои покончили с собой. Я сказал, что мне надо вернуться к ним. Это неправда, я возвращаюсь к другим.

— Поэтому ты не покончил самоубийством?..

— Да, я сказал когда-то Алеку и Губерту — Анджея тогда с нами не было, — я сказал: «Не понимаю, как можно решиться на самоубийство, на убийство жизни?»

— Но что значит твоя жизнь?

— Видишь ли, я не хочу продать ее дешево.

— Не понимаю.

— Нравятся тебе мои рисуночки?

— Нравятся, ну и что же?

— Видишь ли, я не просто приношу к вам мои рисуночки. В этих рисуночках я уношу кое-что в гетто. Для евреев.

— Продовольствие?

— Нет, не продовольствие.

— А что же…

— Ничего. Больше я ничего сказать не могу.

Он поцеловал ее. Геленка вырвалась из его рук, хоть и очень худых, но все еще сильных.

— Что ты задумал? Что ты хочешь сделать?

— Это не я. Я ничего не хочу делать. Я хочу жить.

— Но все же?

— Что? — Бронек сжал ее в объятиях. — Что ты хочешь сказать?

— Все-таки?

— Ты хочешь сказать, что все-таки там жить невозможно? Что там не жизнь?

— Нет, нет.

— Жизнь — всюду жизнь. Она всегда дорого ценится. Но ты права.

— Я ведь ничего не сказала.

— Но подумала… И ты права: жизнь там невозможна. Придется умереть, но не так, как мои родители.

Геленка выскользнула из его объятий, отбежала.

— Вы хотите бороться?! Вы?! — крикнула она, указывая на него пальцем.

Бронек схватил ее, обнял, закрыл рот поцелуем.

— Что это тебе пришло в голову? Борьба — это ваша привилегия, да, ваша, нееврейская привилегия. И погибать — бессмысленно и бесцельно — это тоже можете только вы, поляки… Как я мог, как я осмелился посягать на ваши дворянские, крестьянские и рабочие привилегии? Я, никчемный, еврейский буржуй…

Геленка колотила его кулаками по спине.

— Пусти!

— Не пущу, — спокойно сказал Бронек, — не пущу. — И добавил бесстрастным голосом: — Презренный еврей хочет изнасиловать сову, дочь пекаря.

II

Когда Анджей вошел к себе в комнату, он в первую минуту не узнал человека, ожидавшего его. В углу стоял высокий и словно закопченный Лилек. Он в нерешительности переступал с ноги на ногу, и по его напряженной позе видно было, что в любую минуту он готов бежать. Лилек нервно мял в руках и без того измятую кепку, а когда начал говорить, губы его задрожали.

— Анджей, — сделав усилие, вымолвил он, — я провалился. Негде переночевать. Нельзя ли у тебя?

Анджею стало немного не по себе. Он и сам не знал отчего.

— Ну разумеется, — сказал он. — Но почему ты стоишь? У тебя такой вид, будто ты собираешься бежать.

— Потому что, если здесь нельзя… — пробормотал Лилек.

— Садись, — резко сказал Анджей.

— Я целый день бегаю по городу.

— Надо было сразу прийти сюда, — как-то сухо сказал Анджей, но затем добавил мягче: — Садись, парень.

Лилек сел на кровать.

— Если позволишь, я бы сразу же лег, — сказал он просительно. — Всю ночь не спал.

— Ложись, конечно. — Анджей пожал плечами. — Что за церемонии!

— Я боюсь… за тебя, — сказал Лилек.

Он снял ботинки и лег на кровать, забившись к стене, в угол, как загнанный зверь.

— Что произошло? — спросил Анджей, садясь на стул.

— Я выполнял задание.

— Гнались за тобой?

— Нет, сам носился.

— А почему ты сказал, что провалился?

— Мне дали знать. Соседи. Возвращаться домой нельзя, там сгребли всех.

— Скверная история, — сказал Анджей.

— Что мне теперь делать? — спросил Лилек.

— Пока спать, — сказал Анджей. — Завтра все обдумаем. Хочешь есть?

— Нет. Пожалуй, нет. Пить хочется.

— Я принесу тебе чаю.

— Никто не должен знать, что я здесь.

— Только панна Текла. Это она тебя впустила?

— Старушка? Да.

— Никто ничего не будет знать. Принесу тебе чаю. Я сам.

— Как хочешь.

— Будем спать на одной кровати. Подвинься к стене.

— А тебе не будет неудобно?

— Да нет же.

Когда Анджей вернулся с чаем, Лилек уже спал. Не дождался, заснул, пока Анджей кипятил воду. К Геленке Анджей не пошел — не хотелось ни красного вина, ни разговоров с Бронеком. Час был еще ранний, но в доме все уже укладывались на ночь: каждый запирался в своей комнате. Анджей опустил маскировочную штору, зажег настольную лампочку. Попробовал читать, но как-то ничего не шло в голову.

Лилек спал, тяжело дыша. Анджей вытащил из-под него одеяло и хотел раздеть его, но Лилек отбивался во сне. Анджей оставил его в покое и вернулся к книге. Однако тишина замершего дома, примолкшей улицы усыпляла его. Глаза стали слипаться. Он разделся, пошел в ванную, умылся и вернулся в комнату. Тем временем Лилек, видно, проснулся, снял с себя одежду, сложил ее на стуле и снова улегся. Анджей лег рядом с ним и, погасив свет, тотчас же заснул.

Среди ночи он проснулся. Лилек держал его за руку.

— Ты не спишь, Анджей?

— Не сплю, — сквозь сон пробормотал Анджей.

— Слушай. А если немцы придут сюда?

— Не придут.

— А если? Погибнете все.

— Ну так погибнем. Так или этак, риск ведь всегда есть.

— Собачья жизнь.

— Спи, Лилек. Завтра что-нибудь придумаем.

— Что же тут можно придумать?

— Надо же тебе куда-то скрыться! По-моему, тебе надо идти до лясу.

— Черт бы их побрал, всю эту шайку! Гоняют человека, как кота по двору.

Уснуть они уже не могли. Лилек пошевелился.

— Что этот Януш — твой дядя? — спросил он.

— Никакой не дядя. Просто я привык так называть его.

— А почему?

— Давно знакомы. Он мою маму знает с детства.

— А откуда он знал Вевюрского?

— Не помню. Кажется, встречались еще в Париже.

— В Париже?

— Ну, ты ведь знаешь, Вевюрский был в эмиграции. Оттуда он и привез эту Ядвигу.

— Так-то оно так, но вот что они были хорошо знакомы — это совершенно непонятно.

— Почему же? И тот человек и этот человек.

— Знаешь сам, — Лилек вздохнул, — человек человеку волк. Преследуют друг друга.

— Не знаю, зачем бы Янушу преследовать Вевюрского.

— По самой природе.

— Ну, может быть… Спи-ка ты лучше.

— Нет, нет. Теперь я не засну. Я прислушиваюсь.

— Что тебе прибавится от этого прислушивания? Придут так придут.

Они замолчали. Весенняя ночь была безмолвна. За окном, завешенным черной бумагой, темной плитой лежал сон.

Лилек опять взял Анджея за руку.

— А ты был в Париже?

— Нет, не был.

— Какой он, этот Париж? — равнодушно и сонно пробормотал Лилек.

— Город как город.

— Э, нет, говорят, что красивый.

— Говорят.

— А как там людям живется?

— Как везде — плохо.

— А почему про него говорят, что красивый?

— Ну как почему? Улицы красивые, большие. Светлые улицы. Дома, парки. Старый костел готический, Нотр-Дам де Пари…

— Как?

— Нотр-Дам де Пари — так называется этот костел. Река Сена. Много мостов. И художников там много.

— Художников?

— Ну, тех, что рисуют картины. Природу, реки, мосты, цветы, девушек. — Рассказывая Лилеку о том, чего никогда не видел и никогда не увидит, Анджей и сам увлекся.

— Вевюрский в тюрьме мне рассказывал. Женщины, говорит, у них красивые и всем глазки строят.

— Ого, — засмеялся Анджей.

— Вевюрский говорил, что рабочим там тоже плохо живется.

— Ну, сейчас там вообще всем плохо. Ведь там тоже война. Женщины строят глазки — но немцам.

— Наши-то на немцев не обращают внимания, — с твердой верой в это заявил Лилек.

— Ну, это смотря кто, — с горечью сказал Анджей.

Лилек приподнялся на постели и склонился над Анджеем.

— А что, Анджей, — с неожиданной теплотой спросил он, — она правда с немцами водилась?