Собрание сочинений. Т. 16. Доктор Паскаль

Сколько раз в этот последний день они подходили к окну, привлеченные бурей, желая, чтобы она унесла с собой весь мир! Во время мистраля солнце не перестает светить, небо остается неизменно голубым; но эта голубизна — мертвенная, мутная, и даже желтое солнце бледнеет в пыльном воздухе. Они глядели, как вдали, над дорогой, вьются огромные белые клубы, как взлохмаченные деревья неистово гнутся в одну сторону, словно бегут, спешат друг за другом; поля иссушены, опустошены непрекращающимся вихрем, беспрерывно грохочущим как гром. Сломанные ветви, крутясь, исчезают из вида, сорванные крыши уносит так далеко, что их невозможно отыскать. Ах, почему мистраль не подхватит их обоих и не забросит вместе в неведомые края, где можно быть счастливыми? Когда сундуки были почти готовы, Паскаль захотел отворить ставень, захлопнутый ветром, но в полураскрытое окно ворвался такой вихрь, что Клотильде пришлось прийти ему на помощь. Только совместными усилиями им удалось наконец открыть задвижку. Последние неуложенные вещи разлетелись по комнате, и Паскаль с Клотильдой подняли с пола осколки маленького ручного зеркала, упавшего со стула. Не предрекало ли разбитое зеркало чью-то близкую смерть, как говорили женщины предместья?

Вечером после унылого обеда в их светлой столовой, где по стенам цвели яркие пастели Клотильды, Паскаль заговорил о том, чтобы пораньше лечь спать. Клотильда должна была ехать утренним поездом, уходящим в четверть одиннадцатого, и он беспокоился, что ее утомит предстоящее длительное путешествие — двадцать часов, проведенных в вагоне. Когда настало время ложиться, он обнял ее, выразив твердое намерение спать с этой же ночи в одиночестве, вернуться в свою комнату. Клотильде непременно надо отдохнуть, сказал он. Если же они будут вместе, ни он, ни она не смежат век, это будет бессонная, бесконечно грустная ночь. Тщетно молила она его своими большими кроткими глазами, тщетно протягивала к нему восхитительные руки: он нашел в себе сверхчеловеческую силу уйти, только поцеловал ее в глаза, как ребенка, укрыл одеялом и попросил быть умницей и хорошо спать. Разве разлука уже не совершилась? Он сгорел бы со стыда и его замучили бы угрызения совести, если бы он остался с нею сегодня, ведь она уже не принадлежит ему. Но как мучительно было вернуться в сырую покинутую комнату, где его ожидало холодное, одинокое ложе! Ему казалось, что теперь и уже навсегда пришла старость и придавила его свинцовой тяжестью. Сначала он обвинял в своей бессоннице ветер. Уснувший дом наполнился завыванием, стенания и гневные выкрики чередовались, переходя в непрерывные всхлипывания. Дважды он вставал с постели и подходил к дверям Клотильды, но ничего не услышал. Потом он спустился вниз и закрыл дверь, которая глухо хлопала, будто в нее стучалось несчастье. Ветер разгуливал по темным комнатам, и Паскаль снова лег, замерзший, дрожащий, преследуемый мрачными видениями. Доктору пришло в голову, что шум, который докучал ему, не давая уснуть, вовсе не голос разбушевавшегося мистраля. Это был зов Клотильды — внутренний голос, говоривший ему, что она еще здесь, а он сам отказался от нее. И он метался в приступе глубокой тоски, безумного отчаяния. Боже мой! Никогда больше не обладать ею, хотя стоит ему сказать лишь слово, и она вновь будет с ним навсегда! Ведь это означало добровольно оторвать от себя эту юную плоть. В тридцать лет женщина может вновь обрести любовь. Но какое усилие должен сделать одержимый страстью мужчина, чтобы на закате своей мужской жизни отказаться от манящего юного тела, так щедро ему подаренного, принадлежащего ему всецело! Раз десять он готов был спрыгнуть с кровати, чтобы бежать к Клотильде, обнять ее, оставить у себя. Этот страшный припадок продолжался до рассвета, а ветер все так же неистово осаждал дом, содрогавшийся от его порывов.

В шесть часов утра Мартине почудилось, что хозяин стучит в пол, зовет ее, и она поднялась к нему. Уже два дня служанку не покидало радостное, восторженное настроение, но, увидев, что Паскаль, полуодетый, лежит на кровати и в изнеможении кусает подушку, чтобы заглушить рыдания, она замерла на месте, удивленная, встревоженная. Паскаль хотел было встать и одеться, но с ним случился новый приступ — закружилась голова, и он чуть не задохнулся от сердцебиения.

Едва придя в себя после минутного обморока, он снова в отчаянии залепетал:

— Нет, нет! Я не могу, я слишком страдаю… Лучше мне умереть, умереть сейчас же….

Все же он узнал Мартину и, не совладав с собой, излил ей свою душу:

— Голубушка моя, я слишком страдаю, сердце мое разрывается. Клотильда уносит его с собой, уносит все мое существо. Я не могу жить без нее… Сегодня ночью я чуть не умер, я хотел бы умереть, пока она еще здесь, не терзаться больше при мысли, что она меня покидает… О боже мой! Она уезжает, ее больше не будет здесь, и я останусь один, один, один…

Служанка, которая с такой радостной готовностью вбежала в его спальню, стала белой, как воск, и лицо ее приобрело скорбное и суровое выражение. С минуту она смотрела, как, прижимая к губам одеяло, он судорожно комкает простыню и в отчаянии глухо стонет. Наконец, преисполнившись решимости, она произнесла с усилием:

— Поверьте, сударь, зря вы так расстраиваетесь… Это же смешно. Но уж коли вы впрямь не можете обойтись без барышни, давайте я расскажу ей, в каком виде вас застала…

При этих словах он порывисто вскочил и оперся о спинку стула, так как еле держался на ногах.

— Я запрещаю вам это, Мартина!

— Так я и послушалась! А потом опять вы станете убиваться и плакать в три ручья… Нет, нет! Я побегу за барышней, скажу ей всю правду и заставлю остаться с нами!

Но Паскаль крепко стиснул ее руку, дрожа от гнева.

— Я приказываю вам молчать, слышите? Иначе вы уедете вместе с ней… Зачем вы вошли сюда? Я захворал из-за непогоды. И это никого не касается.

Но тут же, смутившись и уступив своей обычной доброте, он заулыбался.

— Бедняжка, вот вы меня и рассердили! Не мешайте же мне поступать, как мне велит долг, ко всеобщему благу. И ни слова, — иначе вы причините мне большое горе!

Мартина еле сдержала слезы. Пререкаться не было времени, потому что почти тотчас же вошла Клотильда, вставшая спозаранку, — ей не терпелось увидеть Паскаля; без сомнения, до последней минуты она надеялась, что он оставит ее у себя. У нее тоже веки отяжелели от бессонницы; войдя, она пристально, вопрошающе взглянула на Паскаля. Но он так осунулся за ночь, что она забеспокоилась.

— Да это же пустяки, уверяю тебя. Я бы спал как убитый, не будь мистраля. Правда, Мартина, я как раз говорил вам об этом.

Служанка подтвердила его слова кивком головы. И Клотильда подчинилась, поборола желание рассказать ему о борьбе, о страданиях, которые вытерпела ночью, когда и он погибал от душевных мук. Обе женщины теперь лишь безропотно покорялись, помогая ему жертвовать собой.

— Постой, — сказал он, открывая секретер, — тут есть кое-что для тебя… Возьми! Здесь в конверте семьсот франков.

И как она ни протестовала, ни отбивалась, он заставил ее выслушать отчет. Из шести тысяч франков, полученных за драгоценности, было потрачено не более двухсот, кроме того, он взял себе сто франков, при строгой экономии их должно было хватить до конца месяца, ведь он стал теперь настоящим скрягой. А затем он продаст Сулейяду, примется за работу и как-нибудь проживет. Но к оставшимся пяти тысячам он не притронется, это ее достояние и в любую минуту она найдет эти деньги в ящике секретера.

— Учитель, учитель, как ты меня огорчаешь!

Он перебил ее:

— Такова моя воля. Не разрывай же мне сердца… Постой, уже половина восьмого, я пойду перевяжу твои вещи, ведь все уложено.

Когда Клотильда и Мартина остались вдвоем, лицом к лицу, они молча переглянулись. С тех пор как в доме все пошло по-новому, они чувствовали взаимную глухую неприязнь, вызванную явной победой молодой хозяйки и скрытой ревностью старой служанки к Паскалю, которого обе боготворили. Теперь, казалось, восторжествовала служанка. Но в эту последнюю минуту их сблизила общая тревога.