Собрание сочинений. Т. 16. Доктор Паскаль

— Ну что ж, дети мои! — собравшись с духом, заговорил Паскаль, — мне думается, вам есть о чем поговорить наедине… А я пойду на минуту вниз и сейчас же вернусь.

И, улыбнувшись им, он ушел.

Как только они остались вдвоем, Клотильда доверчиво подошла к Рамону и протянула ему обе руки. Не выпуская его рук из своих, она сказала:

— Послушайте, мой друг, мне придется вас огорчить… Не сердитесь на меня, клянусь, я испытываю к вам самые дружеские чувства.

Он все понял и побледнел.

— Клотильда, прошу вас, не давайте мне сегодня ответа, не спешите, если хотите — подумайте еще.

— Это ни к чему, мой друг. Я все решила.

Она смотрела на него прекрасным открытым взглядом, удерживая его руки в своих руках, этим она хотела выказать ему свое расположение и убедить, что ее решение принято не сгоряча.

Но он сам заговорил тихим голосом:

— Значит, вы отказываете мне.

— Я отказываю вам, но поверьте, я сама расстроена. Не спрашивайте меня ни о чем, позже вы все узнаете.

Ему пришлось сесть, настолько он был сражен, хотя и сдерживал себя, как подобает человеку сильному и уравновешенному, который умеет владеть собой даже при самом большом горе. Но он никогда еще не испытывал такого страдания, как сейчас. Он не находил слов, а Клотильда, стоя подле него, продолжала.

— Самое же главное, друг мой, не думайте, что я кокетничала с вами… Если я подала вам надежду и разрешила ждать ответа, то лишь потому, что не могла сама в себе разобраться… Вы не представляете, какое потрясение я пережила, настоящую бурю в беспросветном мраке, и только теперь я наконец начинаю приходить в себя.

— Раз вы не хотите, я не буду вас ни о чем спрашивать, — выговорил он через силу. — Впрочем, ответьте мне на один только вопрос. Вы не любите меня, Клотильда?

Она больше не колебалась и ответила серьезно, с такой сердечностью, которая смягчила откровенность ее ответа:

— Да, я не люблю вас, но отношусь к вам как самый искренний друг.

Он поднялся и движением руки остановил ее, не дав ей высказать все те ласковые слова утешения, какие вертелись у нее на языке.

— Решено, не будем больше к этому возвращаться. Я хотел, чтобы вы были счастливы. Не беспокойтесь обо мне. В эту минуту я чувствую себя так, будто мне на голову обрушилась крыша. Но я возьму себя в руки.

Кровь прилила к его бледному лицу, он задыхался, подошел к окну, потом, едва передвигая ноги, вернулся обратно, пытаясь справиться с собой. Он глубоко вздохнул. В наступившем тягостном молчании послышались шаги Паскаля, который шумно поднимался по лестнице, чтобы заранее возвестить о своем возвращении.

— Прошу вас, не будем ничего говорить учителю, — успела ему шепнуть Клотильда. — Он не знает о моем решении. Я хочу сама все рассказать ему, но осторожно, ведь он очень хочет нашей свадьбы.

Паскаль остановился на пороге. Он едва держался на ногах, тяжело дышал, словно поднялся наверх слишком быстро. Но, однако, он нашел в себе силы им улыбнуться.

— Ну, дети мои, вы договорились?

— Конечно, — ответил Рамон, весь дрожа, так же, как доктор.

— Итак, все решено?

— Окончательно! — отозвалась Клотильда, которая почувствовала внезапную слабость.

Паскаль, держась за мебель, дошел до своего рабочего стола и рухнул в стоявшее перед ним кресло.

— Ох, как видите, ноги меня все еще не слушаются. Виной всему мои старые кости!.. Но это пустяки. Я счастлив, я очень счастлив, дети мои, — ваше счастье меня исцелит!

Рамон побеседовал еще несколько минут и ушел. Оставшись вдвоем с Клотильдой, Паскаль, казалось, снова впал в беспокойство.

— Ну, на этот раз решено, бесповоротно решено, ведь правда?

— Решено, бесповоротно!

Он больше ничего не сказал, только кивнул головой, как бы подтверждая свое восхищение тем, что все устроилось к лучшему и отныне все заживут спокойно. Закрыв глаза, он притворился, что спит. Но сердце его билось так сильно, что казалось, вот-вот разорвется, а упрямо опущенные веки сдерживали слезы.

Часов в десять вечера Клотильда спустилась вниз, чтобы отдать распоряжения Мартине, а Паскаль воспользовался этим и положил на постель девушки маленькую картонку с кружевным лифом. Вернувшись, Клотильда, по обыкновению, пожелала ему доброй ночи; прошло минут двадцать, как он ушел к себе. Он уже снял пиджак, когда до него донеслись ликующие возгласы. Маленький кулачок застучал в дверь:

— Посмотри, ну посмотри же скорей! — звал со смехом юный голос.

Покоренный этой радостью, не в силах сопротивляться, Паскаль открыл дверь.

— Пойдем, пойдем же, взгляни, что положила мне на постель синяя птица.

И не успел он опомниться, как она увела его в свою спальню. Там горели две свечи, и при их свете старая улыбающаяся комната с поблекшей нежно-розовой обивкой напоминала часовню; на постели, точно святыня, выставленная на поклонение верующим, был разложен лиф из старинных алансонских кружев.

— Нет, ты только послушай!.. Я ведь не сразу заметила картонку. Я, как обычно, разделась, собиралась лечь в постель, и вдруг увидела твой подарок. Что за чудо, у меня просто сердце замерло. Я поняла, что ни за что не смогу дождаться утра, надела юбку и побежала за тобой…

Только тут он заметил, что девушка полуодета, как в тот грозовой вечер, когда он застал ее за кражей своих бумаг. И он вновь увидел всю ее божественную красоту: ее стройное девственное тело, точеные ноги, округлые плечи, изящный торс, маленькие, упругие груди.

Она схватила его руки и ласковым движением сжала их своими крошечными, мягкими руками.

— Какой ты добрый и как я тебе благодарна! Подумать только, это чудо, этот прелестный подарок — предназначен мне, самой обыкновенной девушке!.. Ты, должно быть, вспомнил, как я восхищалась этой драгоценной реликвией, как говорила тебе, что одна лишь мадонна в нашей церкви достойна такого наряда… Как я счастлива, как счастлива! Признаюсь тебе, я кокетка, такая кокетка, что иногда у меня бывают безумные прихоти и мне хочется платьев, сотканных из солнечных лучей, воздушных мантилий из небесной синевы. Как же я буду хороша, как прекрасна!

Сияющая, полная восторженной благодарности, она прижималась к нему, не спуская глаз с кружев, призывая его тоже восхищаться ими. И вдруг спросила с любопытством:

— Скажи, но по какому же поводу сделал ты мне этот царский подарок?

С той минуты, как в порыве бурной радости она прибежала за ним, Паскаль был словно во сне. Его тронула до слез ее нежная признательность, и, стоя теперь в ее спальне, он не испытывал смятения, которого так боялся, а напротив, был умиротворен, восхищен, как бы в предчувствии какого-то небывалого счастья. Он никогда не входил в ее спальню, где, словно в святилище, была разлита благодать, которая утишала жажду невозможного.

Паскаль удивился ее вопросу.

— По какому поводу? — переспросил он. — Да ведь эти кружева украсят твое подвенечное платье!

Теперь удивилась Клотильда. Затем ее лицо просветлело, вновь озарилось нежной и совсем особенной улыбкой, которая уже несколько дней не сходила с ее уст.

— Ах, и то правда, для моего подвенечного платья!

И, вновь став серьезной, она спросила:

— Итак, ты избавляешься от меня, ты настаиваешь на моем замужестве, потому что не хочешь больше видеть меня здесь. Значит, ты все еще считаешь меня твоим врагом?

Чувствуя, что вновь начинаются его терзания, и желая выдержать искус до конца, он отвел от нее взгляд.

— Врагом? Конечно, а разве ты не враг мне? Мы так измучили друг друга за последние месяцы! Лучше будет, если мы расстанемся… К тому же я до сих пор не знаю, что ты думаешь, ведь ты так и не дала мне ответа, которого я ждал.

Тщетно пыталась Клотильда поймать его взгляд. Она заговорила о страшной ночи, когда они вместе пересматривали папки. Да, это правда, — потрясенная до глубины души, она еще не удосужилась сказать ему, с ним ли она или против него. И он был вправе требовать ответа.

Она снова сжала его руки, и Паскаль был вынужден поднять на нее глаза.