Собрание сочинений. Т. 16. Доктор Паскаль

— Что-то станется с нашей семьей? Каков будет ее последний отпрыск?

И он продолжал рассказывать, перечисляя уже не тех оставшихся в живых взрослых членов семьи, чье место он определил, а лишь детей, находящихся еще в младенческом возрасте, которыми теперь интересовался. Он уже написал своему коллеге в Нумеа, желая получить точные сведения о жене Этьена и ребенке, которым она должна была разрешиться; не получая долго ответа, он опасался, что с этой стороны в древе окажется пробел. В отношении двух детей Октава Муре, с которым он поддерживал переписку, он был более осведомлен: девочка так и осталась хворой и внушала тревогу родителям, а мальчик, уродившийся в мать, развивался великолепно. Но больше всего надежд доктор возлагал на детей Жана; с его первенцем, здоровым малышом, в семью, видимо, вольются новые свежие соки, которые принесет с собой возрождающее соприкосновение с землей. Иногда он ездил в Валькейра и, побывав в этом плодородном уголке, возвращался счастливым: так нравились ему спокойствие и рассудительность отца, неизменно шагающего за плугом, простой и веселый нрав матери, способной выносить в своем могучем чреве целый мир. Кто знает, откуда возьмет начало здоровая ветвь? Может быть, долгожданный мудрец и преобразователь будет зачат именно здесь? К сожалению, для того чтобы работа Паскаля благополучно завершилась, ему недоставало кое-каких данных, потому что все эти мальчики и девочки были еще так малы, что он не решался отнести их к той или иной категории. Когда он заговорил об этой надежде будущего, об этих белокурых головках, в его голосе зазвучала нежность, проникнутая затаенной горечью, оттого что он остался холостяком.

Он не отводил взгляда от лежавшего перед ним древа. И вдруг воскликнул:

— И все же разве оно недостаточно полно, не закончено, взгляни только! Повторяю, здесь встречаются все случаи наследственности. Для того чтобы обосновать мою теорию, мне достаточно было сгруппировать эти факты… Но примечательней всего, что здесь наглядно видно, как люди, происходящие от общего родоначальника, кажутся совершенно различными, тогда как на самом деле они представляют собой лишь последовательное видоизменение общих предков. Каков ствол, таковы и ветви, а каковы ветви, таковы листья. Как ни противоположны по темпераменту и по образу жизни твой отец Саккар и твой дядя Эжен Ругон — одна и та же сила породила в одном необузданные аппетиты, в другом — всеподавляющее властолюбие. Грязная сводня Сидония родила чистую лилию Анжелику — натуру пылкую, из тех, что, в зависимости от среды, приходят к религиозному экстазу или к любострастию. Трое детей Муре сформировались под влиянием сходного импульса, но смышленый Октав стал миллионером, торгующим дамскими тряпками, набожный Серж — бедным сельским священником, а слабоумная Дезире — счастливым цветущим созданием. Но еще более разительный пример — это дети Жервезы; все они поражены наследственным нервным заболеванием, и вот результат: Нана становится продажной женщиной, Этьен — руководит восставшими; Жак превращается в убийцу, Клод — в гения. А их двоюродная сестра Полина, воплощая торжествующую честность, великодушно приносит себя в жертву… Все это наследственность, сама жизнь, производящая на свет идиотов, сумасшедших, преступников и великих людей. Место одних клеток, недоразвившихся, занимают другие, и вот там, где мог родиться гений или хотя бы простой честный человек, — появляется мошенник или буйно помешанный. А человечество идет вперед, все увлекая на своем пути.

И, захваченный новой мыслью, он добавил:

— А мир животных? Животных, которые страдают и любят, являясь как бы подобием человека, и по-братски живут бок о бок с нами. Да, я их тоже желал бы поместить в ковчег, им тоже предоставить место в нашей семье, показать, что они составляют с нами одно целое, дополняют наше существование. Я помню кошек, чье присутствие придавало дому таинственную прелесть, собак, которых хозяева обожали и чью смерть неутешно оплакивали. Я помню коз, коров, ослов, значение которых в жизни хозяев было таково, что их собственная жизнь заслуживает описания… Да зачем далеко ходить? Возьмем нашего Добряка, нашего старого конягу, верно служившего нам более четверти века. Не кажется ли тебе, что мы с ним почти породнились и он стал членом нашей семьи? Мы изменили его нрав, так же как и он повлиял немного на наш, и в результате мы стали в чем-то схожи; вот почему теперь, когда я вижу, как он стоит, полуслепой, с мутным взглядом, со скрюченными от ревматизма ногами, — я целую его в голову, словно это родственник, живущий на моем попечении… Ах, мир животных, покорно страждущий у наших ног! Как не отвести ему трогательную страничку в нашем жизнеописании!

В этом возгласе Паскаль выразил свою восторженную любовь ко всему живому. Все более волнуясь, он стал исповедовать перед Клотильдой свою веру в неутомимый победительный труд животворящей природы. А молчавшая до сих пор девушка, бледная, потрясенная такой лавиной фактов, обрушившихся на нее, разжала наконец губы и спросила:

— А я, учитель? Что же я такое?

Она прижала свой тонкий палец к тому листику древа, где было обозначено ее имя. Паскаль все время его пропускал. И она настойчиво повторила:

— Ну да, что ты написал обо мне? Почему ты не прочел моего дела?

Мгновенье он молчал, как бы застигнутый врасплох ее вопросом.

— Почему? Пожалуй, без всякой причины… В самом деле, мне нечего от тебя скрывать… Видишь, здесь написано: «Клотильда. Родилась в 1847 году. Линия матери. Возвратная наследственность с преобладанием духовных и физических черт деда со стороны матери…» Что может быть точнее? Качества матери возобладали в тебе, у тебя прекрасный аппетит, ты частично унаследовала ее кокетство, порой вялость, покладистость. Да, в тебе много женственности, как и у нее, хоть ты этого не подозреваешь, — иначе говоря, ты любишь быть любимой. Вдобавок твоя мать обожала читать романы, она была фантазеркой и проводила целые дни, лежа с книгой, погруженная в мечты; она до безумия любила волшебные сказки, заставляла гадать ей на картах, советовалась с ясновидящими, и я всегда объяснял этим твое влечение к таинственному, твой интерес к неведомому… Но окончательно тебе помогло сформироваться, придав твоему характеру некую двойственность, влияние твоего деда Сикардо. Я знавал его, он не хватал звезд с неба, но, по крайней мере, отличался прямолинейностью и энергией. Говоря откровенно, я думаю, что без него ты немногого бы стоила, потому что остальные влияния нельзя назвать положительными. Всем лучшим, что в тебе есть: мужеством в борьбе, гордостью и чистосердечностью — ты обязана ему.

Она внимательно выслушала Паскаля, слегка кивнула головой, как бы подтверждая, что все это так и она вовсе не обижена, хотя губы ее чуть дрогнули от боли, когда она узнала эти новые подробности о своих родных, своей матери.

— Ну, а ты, учитель? — спросила она.

На этот раз он воскликнул, не колеблясь:

— Я?! К чему говорить обо мне? Я ведь пошел не в нашу семью! Видишь, что здесь написано: «Паскаль. Родился в 1813 году. Врожденные склонности: сочетание духовных и физических черт родителей, хотя и новом существе их трудно обнаружить». Недаром твоя бабушка непрестанно повторяла, что я пошел ни в отца, ни в мать, и она сама не понимает, в кого я уродился!

Он не мог скрыть облегчения и даже радости.

— Да, да, молва не ошибается. Ты слышала когда-нибудь, чтобы в городе меня называли Паскалем Ругоном?! Нет! Всегда говорят просто: доктор Паскаль. Это потому, что я не пошел в родню! Пусть это и не совсем вежливо, но я от этого в восторге, потому что и в самом деле бывает семейное сходство, которому не обрадуешься! Я очень люблю родственников, но мое сердце радостно бьется оттого, что я себя чувствую другим, отличным от них, не имеющим с ними ничего общего. Не быть из их числа, не принадлежать к ним, бог ты мой! Да, это глоток свежего воздуха, это то, что дало мне мужество собрать их всех здесь, вот в этих папках, показать без всяких прикрас и при всем этом еще иметь мужество жить!