Собрание сочинений. Т. 16. Доктор Паскаль

Она не ответила, и только ее правдивые глаза красноречиво говорили, что вместе с ним — она готова умереть хоть сейчас.

— Ну, а вдруг я умру внезапно сегодня ночью, что будет завтра?.. Ты опустошишь шкаф, очистишь ящики, свалишь в кучу все мои работы и подожжешь? Разве не так? Но ведь это же настоящее преступление — все равно что убить человека! Какая низость — убить мысль!

— Нет, — возразила Клотильда глухим голосом, — я хочу убить зло, помешать ему распространяться и возникать вновь.

Все объяснения приводили только к ссорам, порой очень бурным. Однажды вечером г-жа Ругон пришла как раз во время одной из таких схваток, и когда Клотильда убежала и заперлась в своей спальне, она осталась наедине с Паскалем. Наступило молчание. Хотя г-жа Ругон и прикидывалась очень огорченной, ее блестящие глаза светились радостью.

— У вас в доме сущий ад! — воскликнула она наконец.

Доктор уклонился от ответа, только неопределенно махнул рукой. Он всегда чувствовал, что за спиной девушки стоит его мать, которая, подогревает религиозные чувства Клотильды, взывая к ним, чтобы посеять в доме смуту. Он не питал никаких иллюзий и прекрасно понимал, что обе женщины уже виделись днем и искусно подготовили это тяжелое объяснение, от которого он все еще не мог прийти в себя. Мать, конечно, явилась сюда, чтобы поглядеть на дело своих рук и удостовериться, не близка ли развязка.

— Так продолжаться не может, — настаивала Фелисите. — Почему бы вам не расстаться, если между вами больше нет согласия? Отошли лучше Клотильду к Максиму, — как раз на днях я получила от него письмо, он просит ее приехать.

Паскаль выпрямился, бледный, но полный решимости.

— Расстаться, когда мы в ссоре! Нет, нет, это значило бы вечно мучиться угрызениями совести. И рана осталась бы навсегда открытой! Если уж Клотильде суждено когда-нибудь уехать отсюда, я хочу, чтобы и в разлуке мы продолжали любить друг друга… Но к чему ей уезжать? Мы не жалуемся, ни я, ни Клотильда.

Фелисите поняла, что слишком поторопилась.

— Ну конечно, если вам охота ссориться, кто же может вам помешать… Но в таком случае, позволь мне, бедный мой друг, сказать тебе, что Клотильду я не виню. Ты вынуждаешь меня признаться, что до того, как зайти к тебе, я виделась с ней. Да! Лучше, если ты будешь это знать, хоть я и обещала ей ничего не говорить. Так вот: она несчастна, она очень жалуется; само собой разумеется, я ее пожурила, уговаривая во всем слушаться тебя… И все же я не могу тебя понять! По-моему, виной твоих несчастий — ты сам.

Она села и усадила Паскаля рядом с собой в уголке кабинета, очень довольная тем, что наконец осталась с ним наедине и он всецело в ее власти. Уже не раз пыталась она вызвать его на объяснение, которого он всячески избегал. Хотя он хорошо знал свою мать и она его мучила многие годы, он дал себе слово придерживаться неизменно почтительного тона и оставался с виду покорным сыном. Вот почему, как только она касалась некоторых щекотливых вопросов, он отделывался молчанием.

— Послушай, — продолжала. она, — я понимаю, что Клотильде ты уступить не хочешь, ну, а мне?.. Неужели ради меня ты не можешь поступиться этими ужасными папками, что заперты у тебя в шкафу? Допустим на минуту, что ты умрешь внезапно и твои бумаги попадут в чужие руки: все мы будем ославлены… Я уверена, что этого ты и сам не хочешь. Какую же цель ты преследуешь? Почему так упрямо продолжаешь эту опасную игру? Ну, обещай мне их сжечь!

Паскаль помолчал, потом выговорил:

— Матушка, я уже просил вас: не будем никогда касаться этого вопроса. Я не могу исполнить вашей просьбы.

— Так объясни мне наконец почему? — закричала она. — Можно подумать, что тебя наша семья интересует не больше, чем стадо коров, которое пасется там, на лугу. А ведь ты и сам вышел из этой семьи! Да, я знаю, ты делаешь все, чтобы от нее откреститься. Иногда я диву даюсь, в кого только ты уродился. И все-таки с твоей стороны очень дурно, что ты хочешь нас осрамить. Тебя даже не останавливает мысль о том, какое горе ты причиняешь мне, твоей матери… Как бы там ни было, это очень гадко…

Он возмутился и, несмотря на принятое решение молчать, не удержался и стал защищаться.

— Вы жестоки и несправедливы… Да, я всегда считал и считаю, что правда необходима, что она самая действенная сила. Это верно, я никогда не скрываю ничего ни о себе, ни о других, потому что уверен: лишь ничего не скрывая, я могу принести пользу людям. К тому же содержимое моих папок не предназначено для посторонних глаз; в них только мои личные записи, и расстаться с ними мне было бы больно. Ведь я отлично понимаю, что вы сожжете не только наши семейные дела; все остальные мои работы будут также брошены в огонь. Не так ли? А этого я не хочу, понимаете? Никогда, покуда я жив, я не дам уничтожить ни одной написанной мною строки!

— Ну же, ну, говори до конца, объясни, в чем ты нас упрекаешь… скажем, в чем ты упрекаешь меня? Не в том ли, что я положила столько трудов на ваше воспитание! Ведь наше благоденствие мы создали не за один день! Если теперь мы наконец кое в чем преуспели — не так-то легко нам это далось! Раз тебе все известно и ты все заносишь в свои бумажонки, то можешь засвидетельствовать, что наша семья оказала людям больше услуг, чем сама от них получила. Если бы не мы, Плассан уже дважды попал бы в хорошенький переплет! Нечего удивляться, что вокруг нас столько неблагодарных, столько завистников! Да и теперь, если разразится скандал и нас смешают с грязью, весь город будет в восторге. Этого ты желать не можешь, и я не сомневаюсь, что ты воздаешь должное моему достойному поведению со времени падения Империи и всех несчастий, от каких Франция, без сомнения, никогда не оправится!

— Да оставьте вы в покое Францию, матушка! — снова не выдержал Паскаль, — мать, как никто, умела коснуться его самого больного места. — Франции приходится тяжело, но я нахожу, что уже сейчас она удивляет мир быстротой своего выздоровления… Без сомнения, есть в ней и прогнившие элементы. Их я не скрывал и, быть может, даже чересчур выставил напоказ. Однако вы неверно меня понимаете: если я и обнажаю все ее язвы и раны, это вовсе не означает, что я верю в неизбежный крах. Я верю в жизнь, которая непрестанно отсекает отмершие органы и, возрождая материю, заживляет раны, верю в жизнь, которая, невзирая ни на что, среди разложения и смерти стремится к всеобщему здоровью и непрерывному обновлению.

Он разволновался, но, тут же спохватившись, гневно махнул рукой и замолк. Мать сочла за лучшее всплакнуть; она с трудом выжимала из глаз скупые слезинки, которые тотчас высыхали. Она вновь начала жаловаться на страхи, омрачавшие ее старость, как и Клотильда, умоляла его примириться с богом, ну, хотя бы из уважения к семье. Не показывает ли она сама пример мужества? Разве весь Плассан, квартал св. Марка, старый квартал и новый город, — разве не воздавали они должное ее гордому смирению? Она просила сейчас только об одном, чтобы ей помогли, она требовала от всех своих детей, чтобы и они сделали такое же усилие, какое делает она сама. Она приводила в пример Эжена, этого великого человека, свергнутого с такой высоты! И что же, — он легко согласился стать простым депутатом, защищая до последнего дыхания исчезнувший режим, при котором прославился. Она расхваливала также Аристида; он никогда не приходит в отчаяние и даже при новом режиме завоевал прекрасное положение, несмотря на катастрофу, которая незаслуженно обрушилась на него и погребла под обломками Всемирного банка. И только он, Паскаль, уклоняется и не хочет ничего сделать для того, чтобы она умерла спокойно, радуясь славе, достигнутой наконец Ругонами. Он, такой умный, добрый, хороший. Нет, не может быть! В ближайшее же воскресенье он пойдет к обедне и сожжет свои отвратительные бумаги, одна мысль о которых ее убивает. Она умоляла, приказывала, угрожала. А он больше не отвечал ей, спокойный, непобедимый, сохраняя свою обычную сыновнюю почтительность. Он не хотел вступать в споры; он слишком хорошо знал свою мать, чтобы надеяться ее переубедить или рискнуть обсуждать о ней прошлое.