Королева Виктория

Кроме того, королева распорядилась, чтобы вся одежда покойного супруга каждый вечер лежала на его кровати, а в ванной комнате всегда стоял кувшин с горячей водой. Между двумя кроватями в комнате королевы был поставлен бюст принца Альберта, а над ним висел его большой портрет, украшенный вечнозелеными растениями. Помимо всего прочего каждый день служанка приносила на его подушку свежие цветы. А стакан, из которого принц Альберт принял свои последние лекарства, простоял на тумбочке более сорока лет. На рабочем столе принца-консорта сохранялись нетронутыми все его бумаги, как будто он сам должен был убрать их с минуты на минуту. По воспоминаниям Бенджамина Дизраэли, все посетители Виндзорского дворца должны были расписываться в его книге, как, впрочем, и в книге королевы, показывая тем самым, что они навестили принца-консорта.

На дверь Голубой комнаты по приказу королевы прикрепили табличку, извещавшую всех входящих о том, что в этой комнате все должно оставаться в том виде, в каком находилось при жизни принца-консорта. На самом же деле вскоре после похорон принца Альберта потолок его комнаты перекрасили и из нее убрали китайский фарфор, некоторые картины и даже мраморный бюст хозяина. Аналогичные таблички были прикреплены на дверях комнат Виндзорского дворца, а также в других королевских резиденциях. Сие должно было, по мнению королевы, напоминать гостям, что ко всему этому приложил руку принц-консорт. А сама королева сфотографировалась в задумчивой позе убитой горем жены, со скорбью взирающей на бюст покойного супруга. Перед тем как лечь спать, королева клала рядом с собой пижаму Альберта и долго гладила ее, словно прикасаясь рукой к мужу. Утром в ее спальню входила четырехлетняя принцесса Беатриса, как это было заведено еще при отце, когда девочка регулярно являлась по утрам, чтобы поболтать с ним. Однажды малышка вошла к матери и задумчиво посмотрела на нее. «Как жаль, — сказала она, — что я была слишком маленькой и не могла присутствовать на вашей свадьбе».

В Осборне все было так же, как и в Виндзоре. Лорд Кларендон, посетивший загородную резиденцию королевы в марте 1862 г., отметил, что иногда было «трудно поверить», что принц Альберт больше никогда не появится в этом дворце, так как все в нем напоминало о его существовании. Даже на рабочем столе всё было разложено в том порядке, к которому он привык: «Его ручки, книги, носовой платок и свежие цветы в вазе. Даже часы шли, как будто были заведены рукой прежнего хозяина».

В память о принце-консорте было воздвигнуто множество памятников и бюстов во всех местах, которые он когда-либо посещал. Так, например, в церкви Святого Георгия рядом с усыпальницей короля Генриха IV было установлено мраморное изображение принца, поддерживаемое крыльями четырех ангелов. Позже в память о принце здесь была построена мемориальная часовня. Огромный памятник принцу работы известного мастера Джозефа Дарема был возведен в Королевских садах в южном районе Кенсингтона, где, по словам королевы, ее муж провел последние месяцы своей жизни. Еще один бронзовый бюст принца-консорта, выполненный Чарльзом Бэконом, был установлен в Холборн-Сиркесе [39].

Памятные знаки из камня были установлены во дворе летней резиденции Балморал, а также в парке Виндзорского дворца. В 1866 г. открылся первый муниципальный памятник работы Томаса Торникрофта в Вулверхэмптоне. Вскоре после этого лорд Кларендон инициировал появление большого количества памятников по всей стране, причем на многих из них принц-консорт был изображен в традиционном одеянии рыцарей ордена Подвязки. Лорд способствовал также созданию огромного количества бань и прачечных, названных именем Альберта. Как отметил сам лорд Кларендон, королева не возражала против подобного рода мемориалов, «поскольку понимала в искусстве не больше, чем в китайской грамоте».

Вскоре после смерти принца Альберта в Лондоне была образована комиссия для обсуждения перспектив создания национального мемориала. После долгих размышлений и консультаций королева остановила свой выбор на готическом проекте Джорджа Гилберта Скотта, который был воплощен в жизнь в июле 1872 г. и получил название Мемориала Альберта. К тому времени принц Уэльский открыл в Кенсингтоне Королевский Альберт-Холл, посвященный развитию науки и искусства. А на территории Фрогмора, рядом с мавзолеем герцогини Кентской, был заложен фундамент королевской усыпальницы, где должен был быть похоронен прах принца Альберта, и где собиралась упокоиться сама королева Виктория. При этом королева вдохновлялась примером мавзолея Хоксмура в Касл-Ховарде, который она посетила еще во время визита в Йоркшир в 1850 г., а также готическим мавзолеем принцессы Шарлотты в Клэрмонте. Кроме того, королева неплохо знала семейный мавзолей в Кобурге, который она назвала в 1860 г. «прекрасным и веселым». По ее замыслу, мавзолей во Фрогморе должен быть таким же прекрасным, вдохновенным и украшенным внутри живописным орнаментом, выполненным в духе Рафаэля, которого принц Альберт считал величайшим художником всех времен и народов. Общая стоимость этого мемориала приближалась к 200 тысячам фунтов [40].

Этот мавзолей был построен год спустя после смерти принца Альберта по проекту его бывшего художественного советника профессора Людвига Грюнера и архитектора А. Хумберта. Он был освящен Сэмюэлом Уилберфорсом, епископом Оксфордским, который считал изображение скорбящей королевы и оставшихся без отца детей самым трогательным монументом из всех, которые ему доводилось видеть. На следующий день туда перенесли гроб с телом принца Альберта, а позже была доставлена надгробная плита из куска серого абердинского гранита работы Карло Марочетти.

Хотя королеве было всего сорок два года, но к ней пришла уверенность и даже появилась надежда на то, что скоро, возможно, даже через год, ее тело также будет помещено под своды сооруженного семейного мавзолея и она упокоится рядом с мужем. Она действительно много думала о близкой смерти и «этим занимала все свои помыслы».

Придворные королевы были крайне удивлены пессимистическими настроениями Виктории в первые годы ее вдовства и ее фатальной покорностью Божественной воле. Многим в то время казалось, что она делает все возможное, чтобы следовать совету покойного мужа и «воспринимать все так, как велел Господь». Именно поэтому она всегда старалась помнить, что «главная задача в жизни» заключается в том, чтобы «контролировать свои чувства». Сэр Чарльз Фиппс сообщал лорду Гладстону, тогда еще министру финансов, что «королева, несмотря на горе тяжелой утраты, прекрасно держит себя в руках и демонстрирует редчайшее самообладание». На следующий день Фиппс снова написал, что за исключением пароксизмов отчаяния королева «превосходно контролирует свои чувства» и по-прежнему преисполнена решимости «до конца исполнить свой долг перед страной».

В первые несколько дней после смерти мужа королева действительно безразлично подписывала какие-то бумаги и просматривала важные государственные документы. «Увы, — продолжал Фиппс, — похоже, что она просто не осознала еще постигшей ее утраты, а когда все поймет, то мне даже страшно подумать о том, что ее ожидает... Трудно сказать, что произойдет, когда она обнаружит, что рядом с ней нет того человека, на помощь и поддержку которого она полагалась в лучшие годы своей жизни?»

А когда королева действительно осознала всю горечь потери, на нее невозможно было смотреть. Казалось, что несчастье и одиночество лишили ее воли к жизни. «Она стала вникать во все подробности болезни мужа, — жаловался лорд Кларендон, — много говорила о том, как он выглядел после смерти... И всё это снова швыряло ее в новый пароксизм горя и отчаяния».

«Как я могу жить после того, как своими глазами увидела, что натворила? — спрашивала она у кронпринцессы со слезами на глазах. — Я, которая денно и нощно молила Бога, чтобы мы умерли вместе, в конце концов пережила его! Я, которая находилась в его нежных объятиях, и благословляла каждый день своего счастья в те священные ночные часы, и была абсолютно уверена, что ничто на свете не разлучит нас! Я ощущала себя такой спокойной, такой защищенной и всегда повторяла: «Бог защитит нас». Я молилась за него... О Боже мой! Боже мой! Не знаю, что происходит со мной сейчас». Она думала о своей смерти как «величайшей милости», поскольку «радость и счастье — все это в прошлом».