С Петром в пути
С Петром в пути читать книгу онлайн
Новый роман известного писателя-историка Р. Гордина посвящён жизни и деятельности одного из ближайших сподвижников Петра Великого, «первого министра русской дипломатии», генерал-адмирала Фёдора Алексеевича Головина (1650-1706).
Потомок старинного дворянского рода, Фёдор Алексеевич Головин был активным сторонником всех начинаний Петра I, участвовал в Азовских походах, возглавлял Военно-морской и другие приказы, руководил русской иностранной политикой, создавая систему постоянных представительств в европейских столицах. Царь часто называл Головина своим «добрым другом» и, извещая в письме о его смерти, подписался «печали исполненный Пётр».
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
— Я велел развязаться с турком как можно скорей, даже ценою уступок, и как только мирный договор с ним будет подписан, нимало не медля выступлю противу шведа, — объявил Пётр. — Жду того же и от брата Августа. Статочное ли дело ему по зимнему времени воевать? Саксонцы к зиме не больно-то привычны. Это наш брат русский ею крещён. А как датские люди? — обратился он к Гейнсу.
— У нас к зиме привычны, — ответил посол. — Правда, она не столь сурова, как ваша, однако же случаются морозы. Только умеренные да влажные.
— А у нас, как ведомо вашему царскому величеству, тоже случаются морозы, и саксонцы к ним привычны.
— Ну а нас-то никакой мороз не остановит, — заключил Пётр.
Меж тем в Москву поспешало шведское посольство, отправленное молодым королём Карлом по взаимной договорённости. Поспешало оно столь медленно, что к назначенному сроку о нём и слуха не было. Видно, король Карл с пренебрежением относился к отношениям с Москвой. Он вообще отличался надменностью, и для него не существовало образца межцарствующих особ.
— Это же дикая страна, Россия, — выступал он в риксдаге. — У неё ничего своего нет кроме смолы да дёгтя.
— А ещё пеньки! — выкрикнул кто-то.
— Да, и ещё пеньки! — обрадовался Карл. — Покойный отец во внимание к их бедности презентовал их царю триста чугунных пушек. О том, что можно лить пушки из чугуна, они там у себя и слыхом не слыхали. Я со своим войском легко сокрушу царя, если начнётся война. Но пока они выступают с заверениями о желании жить в мире. Ещё бы! Они осведомлены о нашей мощи и не хотят потерять ещё и те земли, которые не успели отвоевать мои предки. Думаю, что царь Пётр, о котором говорят, что он якобы разумен, понимает, чем грозит ему война со мной. У Швеции нет сейчас соперников на нашем континенте, — воодушевлённо закончил он. На что старый сенатор Эриксон, отличавшийся прямотой суждений, заметил:
— Его величество король слишком хвастливо настроен. Это не к добру.
— Мы ещё доживём до того дня, когда мои слова сбудутся, — обиделся Карл. Обидчик, увы, был одним из воспитателей короля, он был одним из немногих, к кому Карл сохранил почтительность. А потому ни наказать, ни обрезать его Карл не мог.
Собрание почтенных старцев — а они преобладали и риксдаге — не одобряло воинственных планов Карла. Не одобряли его ни обе сестры, ни бабушка, столь очевидно утихомирившая его буйство, одна из немногих, с чьим мнением он считался.
В нём бушевала кровь древних викингов, его далёких предков, кровь воинственных шведских королей, бывших в родстве с ними, и укротить его никто и ничто не могло, и когда ему напомнили, что он обязан послать посольство ко двору русского царя Петра, дабы тот «дал присягу на Святом Евангелии и вечный мир своею государскою душой и крестным целованием подтвердил».
Вечный мир был заключён его отцом, Карлом XI, и сын поддался уговорам старцев-сенаторов. Сам он, однако, был далеко не склонен заключать мир с кем бы то ни было.
— Эти бумажки ничего не стоят, — убеждённо говорил он и был по-своему прав. — В любой момент их можно порвать.
Посольство прибыло с великим опозданием. Лев Кириллович Нарышкин, принимавший его в своём подмосковном сельце Чашникове, стал пенять им за опоздание, неприличествующее государственным обычаям.
— Его царское величество ждал-пождал ваши милости, а потом, не вытерпя, отбыл по своим нуждам в Воронеж и Азов. А потому вам придётся ожидать его возвращения.
Послы заколебались. Обычай требовал, чтобы свои верительные грамоты они вручили лично монарху на торжественном приёме в их честь, и церемониал этот строжайше соблюдался. С другой же стороны, неизвестно, сколь долго пробудет царь в отлучке.
— Я — дядя царя, — осведомил их Нарышкин, — и ведаю ближними делами, есть и другие ближние бояре. Мы готовы принять ваши грамоты, ежели вы не согласны ждать. А потом, сие требование вашего короля со ссылкою на Кардисский договор, что-де его царское величество обязан дать клятву на Евангелии, ни в одной статье договора не написано, и говорите вы о том напрасно, знать, не ведая тех статей.
Послы, однако, отвергли все предложения Нарышкина и согласились ждать возвращения царя. По прав де говоря, обширное посольство — полторы сотни шведов, включая военный эскорт — пребывало в Чашникове в то самое время, когда шли переговоры об антишведском союзе, но это никак не сказалось на приёме послов в день их торжественного въезда в Москву — 26 июля 1699 года. Приём им был устроен архипышный, стреляли из пушек, звонили в колокола, подносили хлеб-соль по русскому обычаю.
Сама же аудиенция состоялась аж 13 октября. Она была обставлена тоже с необычайной пышностью. Сто солдат Семёновского полка несли подарки короля Карла — утварь из серебра, в том числе рукомойник в виде Бахуса, лев с короною и державой. Бахуса презентовали с намёком — шведский посланник осведомил Стокгольм о пристрастиях царя и его окружения.
Переговоры поручено было вести Фёдору Алексеевичу Головину с окольничим Семёном Языковым и думным советником Прокопием Возницыным. В самом спорном вопросе о клятве Головин переговорил послов.
В царской грамоте, вручённой послам, говорилось: «По Кардисскому вечному договору, Плюсскому совершению и московскому постановлению в соседственной дружбе и любви мы с вашим королевским величеством быти изволяем».
— Ловко ты их обвёл, Фёдор Алексеевич, — восхищался царь.
— Ежели бы пришлось давать клятву, то я, пожалуй бы, принуждён был соблюсти её. А бумага она и есть бумага — всё стерпит.
— Швед мне поперёк горла, поперёк дороги стал. И никак не можно войны миновать, дабы вернуть то, что шведами прежде похищено. Благословясь и начнём.
Начали с двух сторон: Карл — в Дании, Пётр — в Карелии.
Глава девятнадцатая
С ЦАРЁМ В ПУТИ ОСЬМНАДЦАТЬ ЯЗЫКОВ
Что плавильня для серебра, горнило для золота,
то для человека уста, которые хвалят его.
Кто громко хвалит друга своего с раннего утра,
того сочтут за злословящего... Благоразумный видит
беду и укрывается, а неопытные идут вперёд и наказываются.
Господа думают и рассуждают о делах, но слуги те
дела портят, когда их господа следуют внушениям слуг.
Биржай — захолустное захолустье. У него-то истории было, что переходило из рук в руки — от поляков к шведам и от шведов к полякам. У них оно застряло.
Отчего-то вздумалось Августу устроить свидание с Петром именно в Биржае. Так ведь всякий раз норовил заманить его в своё какое-нибудь место брат Август — брата Петра, и брат Пётр не раздумывая соглашался. В отличие от Августа он был лёгок на подъем и покладист.
Однажды Фёдор Головин деликатно остерёг его:
— Государь, чтой-то курфюрст, брат ваш, не охоч на нашу сторону ездить, всё к себе заманивает. Где его искать, этот Биржай? Я о нём и не слыхивал.
Пётр ухмыльнулся.
— С ним свита больно велика. Одних бабёнок цельный гарем с собою возит. А услужники, а охрана солдатская? Более двух, а то и трёх сотен. Разве ж ты не помнишь? А со мною, сам ведаешь, десятка два людей. Обещал провожатых послать.
— Как без провожатых? Иначе не отыщем. Места-то всё чужие.
— Сказано ведь: язык до Киева доведёт, аль забыл? — Пётр был настроен добродушно. — У нас свои знатоки есть. Эвон, Шафирка-то твой, он с поляком по-польски, со шведом по-шведски, со своим единокровным жидком по-жидовски. А там, сказывают, всё более поляки да жиды.
— В той-то стороне? Да, государь. С ними и по-нашему можно разобраться. А языков промеж твоих слуг — осьмнадцать, я насчитал. Каких только нет: Яков Брюс из шотландцев, как и Патрик-Пётр Гордон, Бекович-Черкасский, он же в святом крещении Александр, а допрежь сего звался Девлет-Кизден-Мурза, из кабардинцев, Андрей Андреевич Виниус — из голландцев, как и Виллем Иванович Геннин, Родион Христофорович Боур, недавний наш воин, из шведов, братья Веселовские Авраам, Исаак и Фёдор с нашим Шафиркою бывшие единоверцы, Флорио Беневени — из итальянцев, Франц Яковлевич Лефорт, царствие ему небесное, был из швейцарцев, Антоша Девьер, он же де-Виейра — из португальцев, Абраша Ганнибал вовсе из эфиопов... Немцы, англичане, греки, молдавцы — кого только нет!