Юрий долгорукий
Юрий долгорукий читать книгу онлайн
Юрий Долгорукий известен потомкам как основатель Москвы. Этим он прославил себя. Но немногие знают, что прозвище «Долгорукий» получил князь за постоянные посягательства на чужие земли. Жестокость и пролитая кровь, корысть и жажда власти - вот что сопутствовало жизненному пути Юрия Долгорукого. Таким представляет его летопись. По-иному осмысливают личность основателя Москвы современные исторические писатели.
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
Иваница раздевался. Точно так же быстро, решительно, настойчиво, как и Кузьма перед тем, бросал прямо на лёд свою одежду, подпрыгивая на одной ноге, стаскивал с другой сапог, был уже без шапки, имея ещё на себе лишь порты да сорочку.
- Иваница, - крикнул Дулеб, - ты что?
- Подержи-ка, лекарь, мои порты, чтобы не примёрзли ко льду, пока я управлюсь.
- Ошалел!
Берладники весело закричали, обращаясь к этому добровольному ныряльщику.
- Эй, приблудный, девка ж здесь!
- Срам прикрой ладонью?
- Отмёрзнет!
Иваница метнул с себя сорочку, закрывая срамное место ладонью, неуклюже подбежал к проруби и нырнул в воду, пошёл вглубь камнем, будто намеревался утонуть, но тотчас же и вынырнул в другой проруби, взобрался на лёд, всё так же стыдливо прикрываясь, неуклюже попятился к Дулебу, схватил сорочку, никак не мог просунуть голову, удивился:
- Вот уж! Никто и выпить не даёт?
- Дайте ему чашу, - велел своим Берладник, и тогда те, которые были возле санного припаса, мигом поднесли Иванице сразу две чаши с питьём; и он пил, словно кот, отфыркиваясь, одновременно натягивая на себя порты.
- Зачем эти выдумки? - сурово спросил Дулеб, протягивая Иванице сапог. - Ошалел, что ли?
- Все мы шалеем время от времени.
- Не за тем ехали сюда.
- Разве для этого выбираешь место? Не прорубь, так ковчег.
Иваница стучал зубами, будучи не в состоянии унять дрожь, пронизывавшую всё его тело.
- Побежал я, лекарь, надобно согреться.
Иваница помчался сквозь толпу, которая расступилась, пропуская этого киевского смельчака; хохот сопровождал его до тех пор, пока он не вырвался на вольный простор. Смеялись и князья немало, а Долгорукий, вполуха прислушиваясь к разговору Дулеба с товарищем, небрежно спросил у лекаря:
- Что он там ещё толкует про ковчег?
- Что-то там случилось, - но не договорил до конца.
- От добра под лёд не лезут.
Вскоре они сели на коней, чтобы ехать в город.
Иваница тем временем уже приближался к воротам. Он забыл и о проруби, и о ледяной воде, и о своём нырянии под лёд, когда сердце зашлось, дыхание перехватило и он уже не верил, что где-то есть свежий ветер, трескучий мороз, желтоватое солнце под пущами, женский смех. Но ведь сумел проплыть подо льдом и выскочить наружу, и вот он уже мчался, будто молодой вепрь, в город, задыхался уже не от ледяных тисков озёрной воды, а от избытка тепла, которое неведомо откуда и бралось у Иваницы. Он расстегнул шубейку, сдвинул на самый затылок шапку, тепло, казалось, выбивалось из-под этой шапки, он то и дело передвигал её на бегу, - ничто не помогало.
"Вот уж! - подумал Иваница. Так и умру от бега. А остановишься замёрзнешь в сосульку".
Привратные берладники не остановили его. Раз бежит мокрый, стало быть, человек побывал в проруби и, следовательно, наш. Иваница не спрашивал у них о Кузьме, потому что и так надеялся узнать, уже вскочив в город, а если начнёшь расспросы у ворот, можешь вызвать подозрение и люди тотчас же догадаются, что ты чужой, тогда всё его намерение провалится и получится, что принял он ледяную купель просто ради собственной дурости.
Но, влетев в город берладницкий, Иваница тотчас же и пожалел, что не прибег к расспросам у ворот. Потому что город этот, собственно, и не город был, а нечто такое, чего Иванице в его странствиях ещё никогда не приходилось видеть. Тут всё было не так. Правда, было торговище. Начиналось, собственно, от самых ворот и тянулось чуть ли не до противоположного вала. Посредине торговища, точнее, посредине большой площади стояла церковь, тоже как чуть ли не в каждом порядочном городе, но ведь какая церковь! Не деревянная, старая или новая, пышная или убогая, а из белого камня, вся в причудливой резьбе от земли и до купола; даже в Киеве не видел Иваница таких церквей, а уж в Киеве, казалось, должно быть всё, что есть на свете белом. Но не церковь привлекала внимание Иваницы, он едва взглянул на дом божий, мимоходом, не до белого камня и не до резьбы ему было; он хотел найти Кузьму, а где его мог тут найти, этого уже никто бы ему, наверное, не сказал. Начать хотя бы с того, что Иваница нигде не видел ни единой души. Ни людской, ни собачьей. Так, будто всё, что жило и должно было жить в этом городе, вышло туда, на лёд, собралось вокруг Ивана Берладника, а здесь лишь невидимые духи топили печи, пуская в зимнее холодное небо тёплые сизые дымы. А печи? Иваница считал их всегда принадлежностью человеческого жилья. Так где же оно в этом городе? Ни тебе хижин, ни богатых дворов, ни княжеских палат, площадь обставлена какими-то длинными приземистыми строениями, похожими то ли на конюшни для коней, то ли на какие-то временные пристанища для дружины, как это иногда ставится в далёких походах, когда возникает продолжительная задержка. Однако временности здесь не было, ибо всё построено из прочного, надёжного дерева, имело на себе следы украшения, какую-то тоже резьбу вокруг дверей и окон, затянутых прозрачной плёнкой, но всё было таким безнадёжно одинаковым, будто сооружалось не для жилья людского, а для ночных блужданий лунатиков. И над крышами всех этих похожих одно на другое строений одинаково отвесно поднимались одинаково тёплые дымы, - стало быть, там кто-то сидел и подкладывал дрова в огонь? Не поймёшь, где есть люди, а где их нет. Всюду они есть, тогда где же искать Кузьму?
Иваницу охватило отчаяние. Вся его хитрость пропадала напрасно, бросался в прорубь, неистово мчался в город - и зачем? Что должен был делать дальше? Разве что бегать вокруг белокаменной церкви? Вертеться вокруг церкви до полнейшего изнурения, до полной исчерпанности сил, вертеться, пока приедут князья, придут берладники? Дабы убедились они, что этот молодой киевлянин там, у проруби, лишь начал дуреть, а уж окончательно сдурел возле церкви, вертясь вокруг неё, подобно несчастной овце, заболевшей злополучным вертецем? От мысли, что на него может напасть смешная овечья болезнь, Иваница малость развеселился. Повертишься, повертишься, - глядишь, что-нибудь и разузнаешь. Это уж точно. И он в самом деле помчался к церкви с намерением побегать вокруг неё, ибо где-то же есть тут живые люди и не может быть, чтобы никто не заинтересовался шальным человеком, который беспричинно (так, будто может быть для этого причина?) вертится вокруг церкви, бегает до изнеможения.
Бегать ему, однако, больше не пришлось, потому что из какой-то двери неожиданно вышла женщина, то ли чтобы в самом деле посмотреть на Иваницу, то ли просто по своим делам, или чтобы показать этому отчаявшемуся человеку, что тут есть живые люди (хотя откуда бы она могла узнать о том, что Иваница в отчаянии?). Но как бы там ни было, Иваница обрадовался этой женщине так, как ещё никогда не радовался. Он бросился прямо к ней, не успел рассмотреть, стара ли она, молода ли, красива ли или не очень, заметил лишь, что женщина эта отличалась незаурядным здоровьем и свежестью; она тоже не могла, конечно, надлежащим образом оценить Иваницу, ибо разве же узнаешь все его достоинства в этом красном как варёный рак, запыхавшемся, с вытаращенными глазами человеке того киевского гуляку, который соблазнил не одну и не две. Ну, да меньше всего об этом надо говорить. Кто там знал об успехах Иваницы у женщин где-то в далёких тёплых краях? Речь шла о другом. Для женщины Иваница был просто ещё одним из тех, которые искупались сегодня в проруби, для него же эта женщина стала спасением.
- Где Кузьма? - крикнул Иваница. - Кузьма где?
- А там, - сказала женщина, показав на строение, стоявшее позади церкви и похожее на все остальные.
- Кузьма там? Там? - повторял, будто пьяный или как малое дитя, Иваница, и женщина посмотрела на него с улыбкой, сочувствуя и, видимо, подумав, что он малость рехнулся от непривычного и опасного купания. Потому что тут бывало, наверное, ещё и не такое. Не все прибегали в город, кое-кого привозили на санях, а кое-кто и вовсе не вынырнул, спустившись под лёд: