Шпоры на босу ногу

спрятанные на груди сухари. - Я их берег на черный день,- попытался оправдаться кучер.- Я думал... Но его не слушали. Тогда Гаспар раздал сухари, посмотрел на бычка и грустно сказал: - А бедное животное пускай себе живет. Оно нас всех переживет. Последних слов его не запомнил никто - хруст сухарей на зубах лишает возможности слышать. Однако что такое сухари? Они не то что гусь - воробью не товарищи. Слизав с ладони последние хлебные крошки, Франц грустно прищурился и сказал: - А помните Москву? Когда мы уходили оттуда, у каждого гвардейца было по четыре хлеба и по ведру вина. - По фляжке,- поправил Гаспар... И горько пожалел об этом: солдаты подозрительно посмотрели на него, а Хосе еще и спросил: - Так ты, выходит, тоже из гвардии? То-то повадки не наши! - Да что вы, господа! - перепугался Гаспар.- Разве я похож на гвардейца? Я скромный кучер, я охранял Гудона. - Кого? - не понял Чико. - Гудона, есть такой мастер. Он вылепил бюст Наполеона. А потом с этого бюста наделали целую подводу копий и повезли в Москву. Хотели разнести по всей России. - А потом? - А потом ничего,- нехотя ответил Гаспар. (Если память мне не изменяет, то шесть сих бюстов были отбиты славным воинством старобыховской инвалидной команды.- майор Ив. Скрига). Сидели. Молчали. В углу сопел сердитый теленок. Францу было тяжело это слышать, и потому он поднялся, подошел к своей лошади, достал из чресседельной сумы разобранную флейту и принялся неторопливо скручивать ее. Товарищи внимательно следили за Францем, в хлеву было тихо, как в опере перед концертом великого маэстро. Польщенный вниманием Франц важно вернулся к костру, сел поудобнее и заиграл. Играл он плохо, но вдохновенно. Где-то в глубине души Франц сознавал, что музыкант из него никудышный, а потому он брался за флейту лишь тогда, когда был чем-либо сильно взволнован. На сей раз он был сильно взволнован и даже обижен испанцем, а потому, Наверное, и мелодия у него получилась почти что испанская. Франц, повторяю, изрядно фальшивил, и тем не менее Хосе заметно оживился, привстал, глаза его загорелись... А после замкнутый, неразговорчивый Хосе вдруг сделал замысловатый пасс руками и выкрикнул: - О-ле! - и замер, словно очнувшись, и с любопытством посмотрел на товарищей: мол, кто они и откуда, да и сам он как здесь оказался? - Ты был тореадором? - удивился Гаспар. - Тореро,- поправил Хосе и сел к костру.- Вот...- И он расстегнул ворот мундира. На шее у испанца был виден глубокий шрам. Слушатели в уважением посмотрели на Хосе. А тот добавил: - Я думал, что это конец. Наступило молчание. Каждый подумал о смерти, верно/! спутнице солдата. Теленок и тот притих в своем углу. Однако Францу было любопытно, что же случилось с Хосе, и он как умел заиграл весьма популярную, знакомую всем испанцам мелодию. Хосе мрачно посмотрел на Франца, откашлялся и за говорил: - Ладно... Слушайте. Четыре года прошло... К нам тогда приехали французы, с ними капитан. И наш алькальд решил в их честь устроить корриду. Быков у нас хватало, а вот тореро - обоих