29–30 мая 1942
Николаевская, 73
100. «Презреннейшие твари…»
Презреннейшие твари
В награбленных шелках
По подвалам куховарят
На высоких каблуках.
Эти твари красят губы
Над коровьим языком,
Их невысохшие груди
Набухают молоком.
Сам огонь в их плитах служит,
Усердствуя, как пес,
Он их сковороды лижет,
Сокровенные от нас.
Нас томит у их порога
Страшный запах каши,
Мы клянем себя и Бога,
И просим, просим кушать.
Нет желания сильней,
Чем сбыть им наши вещи,
И мы следим за их спиной
В ожиданьи пищи.
24–26 июня 1942
Николаевская, 73
101. Дом на Большой Московской
Мы найдем себе жилплощадь
Без потолка и пола,
Мы развесим наши вещи,
Чтоб не было так голо.
Да германские снаряды
<Изорвали> воздух…
Отчего же мы не рады
Ночевать при звездах?!
26 июня 1942
Николаевская, 73
102. Псалом V
Может, это шутки надо мной!?
Невыносимо!
Или просто скиксовавший кий,
И шар проехал мимо?
Или ты выдавливаешь мысли
Из меня, как молоко из сои?
Так скоро, скоро я прокисну,
Я предупреждаю.
И если это для художника
Открытое окошко,
То клянусь, клянусь, – хорошенького
Понемножку.
26 июня 1942
Николаевская, 73
103. Псалом VI
Отчего я лаю на тебя, о Боже,
Как исполосованный холоп?
Оттого, что из вонючей сажи
Голыми руками выскребаю хлеб.
А отчего земля внезапно повинуется ноге
И восторженный мороз пронизывает кожу?
Оттого, что ты бросаешь кость строптивому слуге,
О великодушный Боже!
Я предъявляю жалобы и ругань.
– Безрадостный удел!
Никто еще свирепейшего Бога
Пинками не будил.
Конечно, до сих пор мой собеседник – ты,
За неимением другого.
Я ем, я ем твои цветы!
Дурацкая забава.
Куда бы сном ни уводили улицы,
Чудеснее ты не видал изделий,
И те, которые тебе умеют нравиться,
Такими не ходили.
Выискивая под столами крохи,
Обрызганный землей могил,
Я предъявляю золотые руки
Со всем, что я любил.
10–15 июля 1942
Ленинград
104. «Нет, я ничего не понимаю…»
Нет, я ничего не понимаю
В своем голодном вое,
Слишком долго я немею,
В стиснувшем меня трамвае.
Дома я бы каждою минутой
Оживлял твою сырую глину,
Но ты меня томишь другой работой —
Вот я терплю, терплю и плюну.
<1942?>
Ленинград?
105. Детские игры
Старый дом несносен.
На сухую кашку
Мы наплещем песен
И растопчем кружку.
Посбиваем крышки
И выбросим во двор
Старые игрушки
И прочий сор.
А затем над грядками
С молоком
Мы зальемся сладкими
Незнаком.
И обеспокоенные
Острой болью,
Заметем посеянное
Белой пылью.
Вот умервщлено на стебле, —
Ах, зачем это нужно, —
Молодые, острые как сабли,
Всё, что было нежно.
Что же, мы очень рады,
Нам не жалко
Вывалить салаты
На тарелки.
Веселитесь, детки,
День ваш краток.
Скоро втопчут ветки
В комки грядок.
27 июля 1942
Ленинград
106. «Налетели страшные рожи…»
Налетели страшные рожи
На счастливый дом.
Скатерти пятнает сажа,
Окна затекают льдом.
Переломанные полки
Устилают щепками пол.
Опустевшие тарелки
Наполняет черная пыль.
Мы туда вернемся
Все втроем
И окликнем сидящих молча
За пустым столом.
Их узнает темной ночью
Наша выросшая дочь.
Мы устелем скатерть пищей.
Будь благословенна, ночь.
Сентябрь – октябрь 1942
Алма-Ата
107. «Нет, не знаю я Иова…»
Нет, не знаю я Иoва
И других.
Я и сам живу,
Я и сам Иoв.
Я не воскресал, как Лазарь,
И Бог мне не отец.
Я, как он, из гроба не вылазил,
И до сих пор мертвец.
17 октября 1942
Пешком из «Горного гиганта» в Алма-Ату
108. Девушки на базаре
Дайте мне эту грушу,
Дайте мне варенец.
Я проедаю душу —
Чего еще, наконец!
Что вы смеетесь, говнюшки?
Может, смешон мой фрак?
Ладно, давайте ложки,
Я вам отдам и так.
