Черный тюльпан

рнелиус, подавленный, как мы видели, необходимостью все претерпевать, слышал, как кто-то вошел, понял, кто это, но даже не обернулся. Он знал, что на этот раз позади Грифуса не будет Розы.

Нет ничего более неприятного для разгневанного человека, когда на его гнев отвечают полным равнодушием. Человек настроил себя надлежащим образом и не хочет, чтобы его настроение пропало даром. Он разгорячился, в нем бушует кровь, и он хочет вызвать хоть небольшую вспышку.

Всякий порядочный негодяй, который наточил свою злость, хочет, по крайней мере, нанести этим орудием кому-нибудь хорошую рану.

Когда Грифус увидел, что Корнелиус не трогается с места, он стал громко подкашливать:

– Гм, гм!

Корнелиус стал напевать сквозь зубы песню цветов, грустную, но очаровательную песенку:

«Мы дети сокровенного огня, Огня, горящего внутри земли, Мы рождены зарею и росой, Мы рождены водой, Но ранее всего – мы дети неба».

Эта песня, грустный и спокойный мотив которой еще усиливал невозмутимую меланхолию Корнелиуса, вывела из терпения Грифуса:

– Эй, господин певец, – закричал он, – вы не слышите, что я вошел?

Корнелиус обернулся.

– Здравствуйте, – сказал он.

И он снова стал напевать:

«Страдая от людей, мы от любви их гибнем, И тонкой ниточкой мы связаны с землей;

Та ниточка – наш корень, наша жизнь, А руки мы вытягиваем к небу».

– Ах, проклятый колдун, я вижу, ты смеешься надо мной! – закричал Грифус.

Корнелиус продолжал:

«Ведь небо – наша родина; оттуда, Как с родины, душа приходит к нам И снова возвращается туда:

Душа, наш аромат, опять идет на небо».

Грифус подошел к заключенному.

– Но ты, значит, не видишь, что я захватил с собой хорошее средство, чтобы укротить тебя и заставить сознаться в твоих преступлениях?

– Вы что, с ума сошли, дорогой Грифус? – спросил, обернувшись, Корнелиус.

И, когда он увидел искаженное лицо, сверкающие глаза, брызжущий пеной рот старого тюремщика, он добавил:

– Черт побери, да мы как будто больше, чем с ума сошли, мы просто взбесились!

Грифус замахнулся палкой.

Но ван Берле оставался невозмутимым.

– Ах, вот как, Грифус – сказал он, скрестив на груди руки, – вы, кажется, мне угрожаете?

– Да, я угрожаю тебе! – кричал тюремщик.

– А чем?

– Ты посмотри раньше, что у меня в руках.

– Мне кажется, – сказал спокойно Корнелиус, – что это у вас палка и даже большая палка. Но я не думаю, чтобы вы мне стали этим угрожать.

– А, ты этого не думаешь! А почему?

– Потому что всякий тюремщик, который ударит заключенного, подлежит двум наказаниям: первое, согласно параграфа IX правил Левештейна: «Всякий тюремщик, надзиратель или помощник тюремщика, который подымет руку на государственного заключенного, подлежит увольнению».

– Руку, – заметил вне себя от злости Грифус, – но не палку, палку!..

Устав об этом не говорит.

– Второе наказание, – продолжал Корнелиус, – которое не значится в уставе, но которое предусмотрено в Евангелии, вот оно: «Взявший меч – от меча и погибнет»,