Студентка с обложки

— Настала эпоха «Вог», а не «Эль», — продолжает Байрон. — И новых лиц. Девушки вроде Татьяны, Клаудии и Синди уходят со сцены…

Постойте-ка…

— Синди Кроуфорд только что была на обложке журнала «Нью-Йорк», ей посвятили целую статью. И назвали «моделью девяностых».

Байрон качает головой.

— Насколько я помню, имелось в виду, что она одна из моделей девяностых, а не единственная. Это большая разница. В любом случае, журнал «Нью-Йорк» ошибся на десятилетие. Синди Кроуфорд — модель восьмидесятых. Конечно, она еще заработает целое состояние на рекламе, но «Вог» от нее очень скоро откажется. Нет, пик карьеры Синди позади. Сегодня все связано с «троицей». «Троица» правит модой. «Троица» — это все.

Угу, мода обрела религию.

— Сейчас ты скажешь мне, что Бог — это новый черный.

Байрон игриво шлепает меня по руке.

— Не говори глупостей, милочка! Все знают, что новый черный — это белый. И вообще, ты ведь знаешь, что я говорю о Кристи, Линде и Наоми! — кричит Байрон. — Они вездесущи! Но их царствование тоже закончится. Вопрос в том, кто их заменит?

Я бы, конечно, не возражала, и я уже собираюсь сообщить ему об этом желании, как вдруг Байрон прижимает ладонь к моим глазам.

— Э-эй!.. Ты что?

Другой рукой Байрон подталкивает меня вперед.

— Это сюрприз.

Когда он убирает руку, я оказываюсь перед стеной трофеев. Сначала я злюсь: смотреть на целую коллекцию изображений Фоньи — этой флоридской звезды-перестарка — выше моих сил. Я скриплю зубами и… и наконец замечаю ту самую фотографию. Верхний правый угол, январская обложка «Харперс & Куин». Я на ней.

— Пам-пам-м-м! — Байрон стучит по рамке. — Ты только глянь на себя!

Я смотрю. Смотрю на волосы, выражение лица. Смотрю… и все внутри меня застывает.

— Нравится? — спрашивает Байрон.

— Просто невероятно…

На обложке мои губы — коричневато-лиловые, а не ягодные — полураскрыты и изогнуты; я почти не улыбаюсь, видно только нижнюю половину верхних зубов, которые белее и квадратнее обычного. На коже, теплой, медовой, нет ни одной поры. Родинка на правой щеке исчезла. Меня ретушировали до совершенства. И все-таки заметны в первую очередь глаза, глаза — это главное. Они страстные, открытые, живые. Теплые глаза — совсем как учил меня Кип.

Я сглатываю, отворачиваюсь и смотрю снова. Позируя для этого снимка, я сидела с ногами перпендикулярно объективу, двигаясь перед каждым щелчком, чтобы выражение лица оставалось свежим, не застывшим. Я знала, что у меня получается, как вдруг — взрыв! — вентилятор подбросил мои волосы, а глаза попали прямо в центр апертуры. И вот результат: не Эмили, но женщина, женщина, которая, если позвать ее по имени, поворачивает лицо навстречу ветру, точно зная, кого она увидит. Женщина, Которая Влюблена.

«Я люблю тебя, — сказал мне Кип, — я люблю тебя».

Я щиплю себя за переносицу.

— Съемки делались для декабрьского номера, — быстро выговариваю я. — Я думала, мою фотографию не взяли.

— Иногда, когда делают сразу несколько вариантов, один могут использовать в следующем месяце, — говорит Байрон. — Тебе повезло. Вот, смотри. Мы уже приклеили его на твою композитку.

Байрон отходит к стене и возвращается. Я смотрю на композитку. Буквы заголовка частично срезаны, чтобы хватило места на мое имя. На волосах у меня написано: Эмили Вудс.

«Я люблю тебя».

Я закрываю глаза.

— Новая эра, новые возможности, новое лицо, — шепчет Байрон. — Твое.

Как бы там ни было… Обложка. У меня есть обложка. Я открываю глаза и улыбаюсь. Байрон обнимает меня и начинает кружить. Мы кружимся по опустевшему офису, и я смеюсь от радости.

Благодаря обложке меня заваливают заказами. Майами, Санта-Фе, Санта-Барбара, Сент-Джон, Багамы, снова Майами. С трехдневных съемок я возвращаюсь с шестью тысячами ста двадцатью долларами в кармане (тысяча восемьсот в день — это мои свежие расценки — умножить на три, плюс еще тысяча восемьсот за «время, потраченное на дорогу», минус пятнадцать процентов агентству). Шесть тысяч за три дня — а ведь просто для каталога.

— Тебя никогда не бывает дома, — жалуются подружки, когда я выставляю рядком мини-шампуни и кондиционеры из гостиниц: «Фор сизонс» (классные матрасы), «Билтмор» (отличный бассейн) и «Пинк сэндс» (суперские пляжи) на нашей полке из нержавейки. Они правы. Я пропускаю хоккейные матчи и пивные вечеринки, учебные вечера и выходные… безделья. Ну и что? В аэропорту я могу подойти к киоску, вытащить любой журнал и найти себя: в рекламе, в модных разделах. Теперь я одна из активно работающих моделей, «восходящая звезда», если верить Байрону.

Восходящая звезда…

В середине апреля преподаватель астрономии (мой обязательный естественно-научный предмет) усаживает меня рядом и сообщает, что я нахожусь «в наносекунде» от незачета. Когда я рассказываю об этом Мохини, своему неофициальному преподавателю астрономии, она не выражает никакого сочувствия.

— Все потому, что ты ведешь себя по-идиотски, — говорит она. — Мы все так думаем.

Такие заявления немного подрезают мне крылья. Я начинаю ездить чуть реже, лишь настолько, чтобы сдать зачет. После сессии еду домой, но ненадолго, не принимая никаких возражений. Я не собираюсь терять время, а особенно в таком забытом богом месте. Это даже не «другое» побережье. Над ним всего лишь пролетают по дороге на «другое» побережье. Вскоре я снова несусь в такси через мост Триборо. Я опускаю окно и глубоко вдыхаю воздух Нью-Йорка.

1990-й… Это будет мой год, мой сезон, мой город. Поскорей бы!

Глава 24

ДОСТАТЬ ДО ЛУНЫ

Двери лифта на Западной Восемнадцатой расходятся, и передо мной возникает огромная очередь девушек. Они стоят по всему коридору, до дальней лестницы. Девушки в одиночестве. Девушки с матерями, парнями, близнецами. Девушки маленькие и высокие, молодые и совсем девочки — и каждая внимательно меня осматривает. А я еще и прохожу мимо них без очереди.

— Ты гораздо красивее, — слышу я голос какой-то матроны, открывая новую стеклянную дверь «Шик». — И ты блондинка!

— Здравствуйте, это «Шик», пожалуйста, подождите!.. Привет-Эмили-Байрон-хочет-тебя-видеть-иди-сразу-к-нему… Чем могу вам помочь?

Алистер, наш новый секретарь приемной, недавно закончил Парсонский колледж дизайна, носит платиновый «помпадур» и питает слабость к жилеткам. Махнув ему в знак приветствия, я прохожу мимо сегодняшней модели (черная, блестящая, с фальшивым кармашком для часов и разными пуговицами) в основной офис.

Пока что тысяча девятьсот девяностый оказался для агентства «Шик» успешным. Предсказание Луи начало сбываться. «Шик» превратилось в самое модное и крутое агентство Нью-Йорка. Это можно было легко проследить по реакции коллег: сначала: «В каком-каком ты агентстве?», — потом: «Ах, да, «Шик» — и, наконец: «Правда? Тебе нравится? А Байрон как? А агенты? Я вот думаю к ним перейти». И многие уже перешли. По моим подсчетам, в «Шик» уже шестьдесят моделей. Шестьдесят! Я просматриваю стену композиток, чтобы найти свою: Далия, Далила, Эмма Дж., Эмма Т., Эстелла, Эстель…

Далия… Далила… Эмма Дж…

Далилия… Эмма Дж…

— А-ли-стер!

Алистер не спрашивает «Что?». Он просто вскакивает и скользит в мою сторону. Достойный фигуриста маневр, комкающий «зебровый» ковер. Я отпрыгиваю.

— Я не вижу своих композиток! Где они?

— Расслабься, котенок, они… — Алистер замедляет скольжение перед ящиком, о существовании которого я раньше и не подозревала, — здесь. Вот! — Он вручает мне пачку композиток…

…которые я немедленно прижимаю к груди. В агентство за ними заходят клиенты, агенты рассылают их по почте… Если тебя нет на стене композиток, откуда возьмутся заказы. Спасибо, мы это уже проходили!

— Алистер! — взрываюсь я. — Что мои композитки делали в этом ящике?

Алистер поправляет свой «помпадур», возможно, потому, что я только что забрызгала его слюной.