Лучшие друзья (СИ)

Боль... Это чувство стало настолько частым последствием всего, что происходило в последние годы в особняке Шварцев, что смогло затронуть сердце каждого служащего и каждого сопереживающего семейству человека.

Своеобразие этого губительного чувства, а точнее явления, когда становится трудно дышать, в районе груди колет и тянет невыносимыми пытками, а думать вообще ни о чём не хочется, проявлялось и в уже упомянутом Вальдемаре Вольфе, шедшем, понурив взгляд в пол, по коридору одного из этажей.

Сожалел ли он о том, что собственноручно избавился хоть и от ослабевшего во влияние, но всё же лидера? Спорный вопрос. Однако сомнения о том, правильно ли он поступил, забыв о чувствах одного весьма дорогого ему человека, были в его мыслях однозначно.

Как раз идя к этому человеку, рыдания которого, а точнее которой, были слышны на весь особняк, будто погружая его тем самым в ту же боль, которая останется в этих стенах навечно, Вальдемар твёрдо решил сделать оценку своим поступкам, исходя из того, что он увидит перед собой.

Странным ему показалось то, что вот уже минут пять, хоть он и был на полпути к цели, рыданья девушки не были слышны и стихли, оставив вместо себя лишь настороженность.

Сделав несколько поворотов, пробежав мимо абсолютно разных по дизайну комнат, Вольф увидел в конце коридора то, что около комнаты Розы, которая претерпевала горестные муки за закрытой дверью, стоит служанка в белом фартучке, держась за ручки деревянной, двухъярусной, но низкой тележечки, на которой стоял стеклянный графин с соком и пара вкусных пирожных на сервизных блюдцах. Средних лет женщина, по всей видимости, хотела как-то подбодрить молодую госпожу, хотя это было совершенно глупой затеей, но, увы, попасть внутрь комнаты ей было не суждено.

– Что с ней? – без приветствий и каких-либо дружеских взглядов чёткого и строго задал вопрос Вальдемар, тем самым показывая, что его интересует лишь ответ на его вопрос и ничего сверх него.

– Не знаю, – виновато потупила взгляд женщина. – Госпожа забаррикадировала дверь и вот уже минут десять не издаёт ни звука.

Вольфу было достаточно услышать то, что Роза закрылась у себя в комнате для того, чтобы дослушать всё остальное по ходу дела. Он незамедлительно, не теряя раньше времени головы и рассудительности, подошёл к двери, взялся за ручку и, нажав на неё, приложился плечом к дубовой преграде, чтобы попытаться сдвинуть её.

По ту сторону и правда стоял комод, стулья и всё, что под руку подвернулось, дабы никому не позволить проникнуть в её царство тьмы и одиночества. Однако Вальдемар был не из хилого десятка, его тело было весьма крепким, а сила, приложенная к двери, оказалась достаточной для того, чтобы с трудом и противным звуком скребущейся по полу мебели протолкнуть преграду внутрь комнаты, которая была лишена дневного света.

– Роза, – окликнул Вольф девушку, решив не тратить силы на полное открытие двери и протиснуться в довольно узкую расщелину. Однако стоило ему лишь проскользнуть в пустую комнату, в которой было на удивление очень холодно, как вдруг его взгляд замер на источнике этого холода. – Чёрт возьми, – шёпотом выругался с беспокойством Вальдемар, быстрым шагом, иногда срывавшимся на бег, подойдя к настежь открытому балкону, через который дул холодный зимний ветер.

Добежав до маленькой площадки, выходящей на улицу, Вольф увидел, что к мощным каменным перилам великолепной архитектуры здания был крепко привязан край простыни, которая в свою очередь была сплетена с ещё одной, а та – с третьей, тем самым создавая канат. Самым ужасным было не то, что Розы не оказалось в комнате, и она сбежала, видимо, не желая, чтобы её остановил кто-то из прислуги. Нет. Самое страшное, сжавшее сердце Вольфа в тисках тревоги, было то, что этот самодельный канат оборвался где-то в районе второго этажа, чему свидетельствовала упавшая вслед за девушкой в сугроб голубая простыня, немного припорошенная снегом.

Даже в этот момент Вальдемар не потерял головы, чтобы поддаться эмоциям и оповестить весь дом об ужасном происшествии. Напротив. Он постарался заглушить тревожное биение своего сердца и просто проанализировал ситуацию трезвым взглядом, который подмечал весьма незначительные, но очень важные вещи.

Благодаря снежному покрову, который не таял вот уже два месяца, Роза упала в сугроб, тем самым принося Вольфу облегчение по поводу того, что разбиться она не могла. Тем более её следы на снегу до сих пор отчётливо были видны, уходя в лес, что заставило мужчину тяжело выдохнуть, но понять, куда именно направилась молодая госпожа Шварц.

Развернувшись к выходу, Вальдемар заметил тоже протиснувшуюся и уже охваченную паникой служанку, из-за чего ему пришлось говорить ещё строже и властнее, чтобы смысл его слов чётко отпечатался у неё в голове и главное – в понимании.

– Не поднимай панику и не рассказывай ничего Генриху. Я сам её приведу, – мужчина бросил эти слова напоследок, выйдя не только из комнаты вечной радости, теперь окутанной холодом, но и через чёрный выход из особняка.

Чем были его слова, сказанные служанке? Вряд ли проявлением заботы к Генриху, волновать которого сейчас было нежелательно. Просто Вальдемар понимал, что это его последние часы в этом особняке, по крайней мере, пока Шварц не остынет, поэтому, поддавшись своим эгоистичным желаниям, он не только хотел найти молодую госпожу, но и хотя бы выкроить время, чтобы попрощаться с ней.

Никто бы не понял из гудящих, словно рой пчёл, членов ордена, стоящих перед главными воротами, как их фактическому лидеру теперь тяжело. Он поддался эмоциям, ведомый не столько тем, что Герберт Шварц хотел распустить орден, сколько тем, как сильно он не то что бы задел, а даже втоптал в грязь его гордость. Так было и раньше. Лидер ордена всегда был помешан на происхождении людей, относясь, как к равному себе, только к тем, в чьих жилах текла кровь богатых родословной людей. Он был истинным аристократом, чьё существование отнюдь не связанно лишь с красивой жизнью, прекрасными манерами и воспитаниям, а также благородством. Увы, аристократия, подлинная аристократия, зачастую бывает проявлением нравственного нарциссизма по отношению к низшим слоям населения.

Вальдемар мог похвастаться разве что родословной верных служителей ордену, чьи идеалы испокон веков защищались его семьёй, потому что считались правильными. По сути, Вольфы были настолько одержимыми фанатиками ордена, что знали порой куда больше, чем сами лидеры. Однако их и, в частности, его преданности было не достаточно для того, чтобы Шварц воспринял его слова и желания, как благородные, а не как цель: породниться и обогатиться не столько деньгами, сколько родословной.

Генрих был другим, он не мог закрыть глаза на смерть дорогих людей и возглавить без печалей орден, как это делали его предки. Вольф никогда не видел в нём проявлений жестокости в словах до сего момента, за который он не смел его винить. И в глубине души, когда всё было не так запутанно, как сейчас, Вальдемар надеялся на то, что Шварц-младший возглавит орден, который под его справедливым и субъективным управлением вознесётся на новую стадию своего развития. Однако всё произошло несколько иначе, и теперь верному и преданному стороннику останется лишь ждать того, когда же буря в сердце молодого лидера утихнет и появится возможность снова попробовать наставить его на путь «истинный».

Что было сильнее в его сердце: преданность ордену или же тёплые чувства к молодой госпоже – сказать трудно. Скорее всего, он старался не смешивать одно с другим, хотя именно это не удержанное смешение и привело к тому, что он убил Герберта Шварца. Возможно, он даже проклинал себя за это, однако по его спокойному лицу было трудно сказать, о чём он думает. Он просто шёл по чаще «голого» леса, зная, что станет его конечным пунктом, и с каждой секундой всё быстрее ускорял шаг, потому как погода стала портиться, и ветер уже не был таким безобидным.

Проникнув в сердце их секрета, а точнее их Felix Mundi, Вальдемар сразу же заметил на заснеженной поляне около одного из деревьев сжатую фигурку девушки, что сидела на снегу, подогнув колени под себя и навалившись на столб стройного дерева плечом.