Любовник из фантазий

Только тут она сообразила, что как бы все это ни казалось дико для нее, для него все вышло еще хуже. Каково это, когда тебя выдергивают из привычного состояния и бросают бог знает куда. Просто ужасно.

– Ладно. – Грейс сделала своему нежданному гостю знак следовать за ней, а когда они оказались на кухне, открыла холодильник и позволила ему заглянуть внутрь.

– Выбирай. Что тебе больше нравится?

Вместо того чтобы присмотреть себе что-нибудь вкусненькое, Юлиан отвернулся от холодильника.

– У тебя не осталось пиццы?

– Пиццы?

Откуда он может знать про пиццу? Впрочем, они с Селеной говорили о еде и о том, что хорошая пицца запросто заменит секс.

Грейс покраснела.

– Ты нас подслушивал?

На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Раб любви слышит все, что говорят рядом с книгой.

Она почувствовала, что еще немного, и ее щеки вспыхнут огнем.

– Нет у меня никакой пиццы, – буркнула Грейс. Сейчас ей больше всего хотелось засунуть голову в морозильник, чтобы остудить ее хоть немного. – Зато есть немного спагетти с курицей.

– А вино?

Она кивнула.

– Ладно, спасибо и на этом.

Его командный тон чуть не вывел Грейс из себя. Тоже мне Тарзан нашелся. Она терпеть не могла подобных разговоров.

– Знаешь, что, дружок, я тебе не кухарка. Будешь со мной так разговаривать, ничего, кроме овсяных хлопьев, не получишь.

– Овсяные хлопья? – Юлиан удивленно приподняв бровь.

– Ладно, проехали. – Все еще чувствуя раздражение, Грейс достала спагетти с курицей и приготовилась разогреть блюдо, в то время как Юлиан, сев за стол, стал пристально наблюдать за ней. Все-таки жаль, что у нее нет овсяных хлопьев.

– И как давно ты прячешься в этой книге?

Юлиан продолжал сидеть, словно статуя; никаких эмоций, вообще ничего. Если бы Грейс не знала правды, то решила бы, что он робот.

– Последний раз, когда меня призвали, на дворе стоял одна тысяча восемьсот девяносто пятый год.

– Да ладно! – Грейс быстро засунула блюдо с едой в микроволновку. – Тысяча восемьсот девяносто пятый? Ты это серьезно?

Он кивнул.

– А какой шел год, когда тебя поймали в эту ловушку?

По лицу Юлиана пробежала такая неудержимая волна гнева, что Грейс вздрогнула.

– Сто сорок первый до Рождества Христова по вашему летосчислению.

У нее округлились глаза.

– Сто сорок первый до Рождества Христова? Боже правый! Так, значит, ты действительно Юлиан Македонский из той самой Македонии?

Он коротко кивнул.

Грейс медленно закрыла микроволновку и включила ее. У нее путались мысли. Это просто невозможно, потому что такого не бывает никогда!

– А как тебя упекли в книгу? Кстати, у древних греков не было книг, верно?

– Изначально меня замуровали в манускрипт, который позже поместили в переплет, дабы защитить от тлена, – мрачно сказал Юлиан. – А что до причины проклятия, то всему виной мое вторжение в Александрию.

Грейс нахмурилась – для нее все это было лишено смысла.

– Разве наказывают за то, что кто-то вторгся в город…

– Александрия – это не город. Так звали девственницу для Приапа.

Все равно непонятно. Потерянная девственность и жизнь в заточении – что тут общего?

– Ты изнасиловал девственницу?

– Я ее не насиловал. – Юлиан встретился с Грейс взглядом. – Все было по обоюдному согласию, можешь мне поверить.

Да, ему явно не повезло – она видела это по его напряженному лицу. Возможно, ей стоит быть осторожнее в своих расспросах.

Когда Грейс поставила перед гостем дымящуюся тарелку и положила рядом серебряную вилку, нож, бумажную салфетку, а затем налила бокал вина, воздух наполнился божественным ароматом пищи. Все было приготовлено очень быстро, но после того как Юлиан услышал о поезде, фотоаппарате, автомобиле, граммофоне, ракетах и компьютере, он сомневался, что его хоть что-то может удивить. Да и вообще, он уже с давних пор ничему не удивлялся. Все его существование умещалось в несколько сотен дней, затерявшихся в столетиях, но даже в эти дни он должен был делать лишь одно – ублажать тех, кто призвал его. Если чему и научили его два минувших тысячелетия, так это наслаждаться теми немногими радостями, которые выпадали на его долю во время воплощения.

Помня об этом, Юлиан положил в рот спагетти и осторожно разжевал. Вкус оказался просто волшебным. Тогда он позволил ароматам курицы со специями вскружить себе голову. С тех пор как он ел в последний раз, прошла целая вечность, наполненная неутоленным голодом.

Грейс задумчиво смотрела, как Юлиан медленно, тщательно пережевывает пищу, и никак не могла помять, нравится ему еда или нет. Ее поражали его манеры за столом. Конечно же, ей никогда не удастся достичь такого совершенства. А как умело он придерживал спагетти ножом на вилке!

– Разве в Древней Македонии пользовались вилками? – не удержавшись, спросила она.

Похоже, Юлиан не понял.

– Прошу прощения?

– Мне просто любопытно, когда изобрели вилки…

Боже, что за вздор ты несешь! Лучше посмотри, какой он красавчик! Похоже, у тебя в доме ожила греческая статуя!

– Насколько я знаю, вилку изобрели где-то в пятнадцатом веке.

– Правда? Ты и там побывал?

Юлиан и бровью не повел.

– Где именно?

– В пятнадцатом веке, конечно! А при изобретении вилки ты не присутствовал?

– Нет. – Он вытер рот салфеткой. – В тот век меня призы вали четыре раза: дважды в Италию и по разу в Англию и Францию.

– Вот это да! – Грейс распирало любопытство. – За целый век ты, наверное, много всякого повидал?

– Да нет, не очень.

– Но уж за два-то тысячелетия…

– В основном я видел спальни, кровати и ванные.

Бесцветный голос Юлиана заставил Грейс замолчать на некоторое время, и он вернулся к еде.

– Значит, ты просто лежишь в книге, пока тебя кто-нибудь не призовет?

Он кивнул.

– А чем ты там – в книге, я имею в виду – занимаешься, чтобы скоротать время?

Юлиан пожал плечами, и она решила, что его мимический арсенал не слишком богат, равно как и словесный.

Подойдя ближе, Грейс села напротив него.

– Если верить твоим словам, то нам придется прожить вместе целый месяц. Может, ты облегчишь себе жизнь и поговоришь со мной?

Юлиан удивленно посмотрел та нее – он что-то не припоминал, чтобы кто-то разговаривал с ним, если не считать нескольких постельных реплик.

Грейс, бессознательно скрестив руки на груди, ждала.

– Знаешь, – Юлиан старался подражать ее манере изъясняться, – языком можно делать вещи гораздо интереснее болтовни. Например, ласкать твою грудь. – Его взгляд упал ниже. – Или что-то еще.

От его слов Грейс сначала пришла в замешательство, затем почувствовала возбуждение. Впрочем, как психотерапевт, она слышала и более странные вещи.

– Тут ты прав. Например, можно его отрезать, – сказала она, и удивление в его взгляде порадовало ее. – Но я из тех женщин, которые любят поговорить. Ты здесь для того, чтобы угождать мне, так ведь?

Юлиан кивнул:

– Так.

– Тогда рассказывай, чем ты занимался, пока был в книге?

Он посмотрел на нее взглядом, от которого ей стало не по себе.

– Это все равно что сидеть в саркофаге. Я слышу голоса, но ничего не вижу. Просто жду и слушаю.

Грейс поежилась, вспоминая, как однажды случайно заперлась в отцовском сарае для инструментов. Там было темно, и от ужаса она почувствовала, как воздух выходит из легких, а голова кружится от паники. Она кричала и колотила в дверь, пока не разбила руки в кровь. К счастью, в конце концов, мать ее услышала и выпустила на свободу. С тех пор Грейс иногда испытывала приступы клаустрофобии. Она даже подумать боялась о том, каково это – провести в таком месте несколько столетий.

– Как ужасно, – выдохнула она.

– Ко всему привыкаешь со временем.

– Неужели ты привык? – Почему-то Грейс не поверила ему. – И ты даже не пытался сбежать?

Юлиан бросил на нее красноречивый взгляд.