Грустное кино

Самолет выполнил резкий левый поворот и остановился.

– Шутишь?! – сказал Лис и потянулся через проход разбудить Дебби – с излишней нежностью, одновременно умудряясь задеть прикрытую кашемиром грудь без лифчика и сонный сосок – при этом без всякой паузы продолжая высказывать Дэйву свою укоризну: – Год назад я не мог заплатить киностудии, чтобы она тебя сняла! А теперь ты на вершине, и именно там я хочу тебя поддерживать!

Они начали вставать, и молодой человек негромко рассмеялся, качая головой.

– Не ты, папик… – Большим пальцем он указал в сторону толпы. – Вот они будут поддерживать меня на вершине.

Лис пожал плечами и кивнул.

– Ладно, задира, это твой красный велосипед.

– Лады, – отозвался молодой человек, улыбаясь и кивая в знак согласия.

Когда они вышли из самолета, он немного постоял, подняв одну руку со «знаком мира» из указательного и среднего пальцев в форме римской пятерки, а затем стал медленно поворачиваться, точно папским благословением, осеняя этим знаком всю толпу.

В стороне от главной группы находилась другая, более эксцентричная – человек двадцать так называемых «крейзи». Они размахивали черным анархистским флагом и двумя плакатами: «ДОЛОЙ ТРУСЫ!» и «ЭДИПУ ОТСОС!». «Крейзи» также были красочно разодеты, а некоторые к тому же носили защитные шлемы, словно готовясь к бунту; девушки там были по пояс голыми. Каждые несколько минут вся группа выкрикивала пару-другую боевых кличей на индейский манер – совсем как женщины в «Битве за Алжир» [38]. Затем они начинали в диком неистовстве подпрыгивать, точно на пружинах, выбрасывая вверх сжатые кулаки в салюте «Черных пантер» [39], после чего неподвижно замирали до очередного выплеска.

– Что с ними такое? – кривя физиономию в мучительном испуге, спросил Лис.

– Занимаются своим делом, приятель, – мягко объяснил Дэйв и кивнул, подчеркивая идеальное понимание.

Лис тоже кивнул, но несколько иначе, и, бросив взгляд на молодого человека, отвернулся. Лицо его выражало усталое презрение. В действительности его подлинную и искреннюю заботу в данный момент (а также во все остальные моменты) составляли вовсе не юные Дэйв и Дебби, а его главная, приоритетная клиентка Анджела Стерлинг, стоимостью миллион с лишним за картину. Энджи «безоговорочно» запретила Лису приезжать в Лихтенштейн, вынуждая его таким образом прибегнуть к этой жалкой, почти недостойной уловке и притвориться, что он здесь затем, чтобы представлять интересы Дэйва и Дебби Робертс – «пары недоношенных сопляков», как он любил говаривать у них за спиной. Не считая случайных попыток время от времени забраться Дебби в трусики, Лис вообще редко когда о них думал, ибо не сомневался в том, что «все это молодое говно» – просто мимолетная прихоть и всего лишь способ по-быстрому зашибить монету, что молодежная мода целиком и полностью сфабрикована Мэдисон-авеню [40].

С Энджи дело обстояло совершенно иначе – и постоянным кошмаром Лиса, разумеется, было опасение, что она в любую минуту улизнет к другому агенту. В этом случае он бы пострадай самым печальным образом – как в плане престижа, так и от утраты чудесной лафы в виде четырехсот тысяч комиссионных в год. Энджи и раньше отвергала его советы, но никогда так откровенно – и никогда она не начинала работать без контракта. А что было еще хуже, так это их нынешнее положение по отношению к киностудии – из-за пренебрежения к контракту, а также из-за несомненной уязвимости перед чудовищным судебным искам, если С. Д. и компания все-таки решат его предъявить. Лис вдруг понял, что с тоской задумывается о том, как бы укрепилось их положение (его и Энджи), если бы она уже со всей этой компанией переспала.

«Безусловно, – подумал он, – там должен быть хотя бы один… единственный… крупный… акционер… который ее еще не ебал». Тут Лис вздохнул, осел на сиденье и затеял скучное табулирование.

Тем временем «мерс» катил к отелю, а Дебби Робертс с неизменным изумлением в ясных глазах, которое составляло ее фирменную марку, обращаясь к брату, воскликнула:

– Черт, Дэйви, а ведь колоссально будто снова увидеться с Энджи!

Дэйв сверхневозмутимо пожал плечами.

– Надеюсь, у нее там все путем, – пробормотал он, – и она занимается своим делом.

– А я просто надеюсь, что она там! – воскликнула Дебби и повернулась к агенту. – Скажи, Лис, ты уверен, что она все еще там?

Лис грустно улыбнулся и покачал головой.

– Похоже, в наши времена, деточка, уже ни в чем нельзя быть уверенным. Но мы очень скоро это выясним, разве не так?

Сказав это, он ощутил настоящий озноб. Заядлый завсегдатай ипподрома с непременной верой в интуицию, Лис был не на шутку встревожен, чувствуя, как его опасения усиливаются с каждым поворотом больших колес «мерса». Впрочем, теперь все уже вышло за пределы простых опасений – это было ужасное предчувствие.

21

Когда С. Д. вернулся к машине после своих весьма необычных занятий, он развалился на заднем сиденье подобно измотанному марафонцу, который даже не может понять, выиграл он или проиграл.

– Куда, шеф? – спросил невозмутимый Липс Мэлоун.

– Просто поводи немного по округе, Липс, – отозвался старик, в глазах у которого ничего нельзя было прочесть из-за темных очков. – Мне нужно обдумать кое-какие производственные проблемы.

Примерно через час С. Д. наметил в качестве места следующей остановки отель. Ему требовалось «освежиться перед обедом», как он выразился.

Вылезая из машины, старик повернулся к Липсу, который придерживал для него дверь, и засунул две аккуратно сложенные банкноты в нагрудный карман пиджака своего серного спутника.

– В общем, – с лаконичной уверенностью добавил он, – ты знаешь, где меня найти… на тот случай, если подвернется что-то интересное.

– Так точно, шеф, – без выражения сказал Липс, а затем поднял два пальца к воображаемой фуражке. В каких-то фильмах он видел, что именно так делают британские шоферы.

Тем временем на охоте за «пом-помом» все шло не слишком удачно. Какое-то время события развивались именно так, как спроектировал их возможное развитие Борис. Переживая грандиозное воздействие экзотического винт-опиата под названием «Грустная девочка», Энджи пребывала в полном неведении относительно продвижения языка Фераля, который вначале достиг клитора, а затем – через солидный промежуток времени – полностью вошел во влагалище. Какие бы ощущения это ни вызвало у девушки, она, судя по всему, приписала их общей эйфории от наркотика. А потому в плане актерской игры она продолжала в том же духе – как будто все было в полном порядке. Стоны и корчи с закрытыми глазами остались точно такими же, как и раньше, а Энджи продолжала ласкать, целовать и сосать искусственный член, превосходно демонстрируя продолжительную и нарастающую страсть.

Когда Борис увидел, что язык Фераля целиком вошел во влагалище, он прошептал Никки:

– Порядок, убирай эту ерунду из кадра. – После чего художник-постановщик отклеил липкую ленту, крепящую «оснастку целомудрия» над лобком Энджи и на ее ягодицах, а затем убрал полоску ткани, обеспечивая таким образом языку Фераля немедленный и полный доступ к сказочному «пом-пому».

– Теперь держи это, Лас, – прошептал Борис главному оператору, который в данный момент снимал сцену посредством ручного «арри», – а потом мы попытаемся в этой же съемке получить ее лицо.

– Проверь, стоит у него или нет, – сказал он Никки через минуту, не желая покидать камеру.

– Ах, я и сам бы рад, – вывел художник предельно экстравагантную трель, с балетной легкостью скользя к другой стороне кровати. Убедившись в эрекции, он в преувеличенном изумлении изогнул брови: – Ах, Иисус Мария, еще как!

– Порядок, Лас, – сказал Борис, – давай попробуем ту сторону.