Книга духов

Я присматривалась и приценивалась, до отвращения много толковала о косогорах и кустарниках, о барбадосском хлопке и тому подобное. Мне требовался участок, пригодный для выращивания цитрусовых. Я, подчинившись прихоти, отдала им предпочтение перед шелковичными червями и обрыскивала земли от устья реки Сент-Джон на севере до двенадцатимильной топи на юге, а также от побережья до Кауфордской переправы. Меня тянуло к равнинам Диего – и в особенности к клочку земли, прилегающему к протоке Пабло. Это было рукой подать до Кингз-роуд, где я могла бы иметь легкий доступ к двухнедельной почте. Увы, дальнейшее расследование заставило отказаться от данного приобретения, поскольку земля все еще принадлежала человеку, который вернулся в Гавану вместе с уезжавшими испанцами. Я могла бы обратиться в конгресс, к испанскому королю, а то и к самому жителю Гаваны, однако успеха это не обещало. В итоге от карьеры плантатора я решила отказаться. Останусь в городе, с Селией под боком.

Однако какой же все-таки бизнес мне избрать?

Неудача с покупкой земли спустя несколько месяцев обернулась для меня новыми перспективами.

В городе я познакомилась с французом, состоявшим на американской службе. Должность его именовалась так – официальный переводчик с французского и немецкого (устный и письменный). Утомленный переводами документов о спорных земельных угодьях, он был готов оставить свой пост, как только получит долгожданное поручение составить карту Верхних отмелей… Переводчик на службе территории?.. С французского? Отлично. С английского? Да. С испанского? Да. Придется изрядно поломать голову и зарыться в словари, но с работой я справлюсь. В этом я себя убедила (правда, больше с помощью Селии). И вот, едва пришла желанная бумага, мой соотечественник представил меня губернатору Дювалю как своего преемника, и дело было улажено.

Эта должность принесла не только вознаграждение – 275 долларов в год (сумма более чем приличная), – мне предоставили также жилище недалеко от центральной площади города. Дом – наш дом – располагался на Хоспитал-стрит. О, как же мне хотелось надеяться, что он станет нашим домашним очагом.

Двухэтажное здание было сложено из бревен и ракушечного известняка, добытого в каменоломне напротив гавани, на острове Анастасия. Окаменелый материал сохранял завитки и узоры раковин. Мне полюбилась наружная поверхность наших стен – отливавшая розовым в утренних лучах и сверкавшая голубизной при лунном свете. И даже наша крыша волновала чувства. Она была покрыта черепицей в испанском стиле – терракотовыми плитками, изогнутыми, как женское бедро.

Дом в форме латинской буквы «L» выходил на улицу задней стороной с окнами, закрытыми ставнями. Комнат в доме имелось бесчисленное множество. Окна их смотрели на галерею или на внутренний дворик, который свидетельствовал о многолетнем экспериментировании с посадками. Наряду с апельсинами, лимонами, персиками и гранатами здесь росли бамбук, персидская сирень и различные виды пальм. А также фиговое дерево и одинокий виргинский дуб. Кухня, отделенная от главного здания надежным расстоянием, стояла в тени испанского каштана, плоды которого мы жарили и запивали их лучшим вином, какое только могли достать.

Интимности Норфолка больше не повторялись и были даже как будто забыты (разве что Селией, но не мной). Обязанности мы четко распределили между собой – руководствуясь здравым смыслом и не прибегая к спорам. Мне поручались все гражданские и общественные дела. Как-никак, а я была мужчиной, хотя и мало на что пригодным. Я, собственно, еще и не достигла совершеннолетия. По моим предположениям, мой возраст приближался к двадцати одному году и, быть может, даже перевалил через этот рубеж, но я без труда, не внушив никому никаких подозрений, передвинула дату рождения вперед на два года и заявляла, что мне всего девятнадцать, а потому, хотя и была допущена к местному предпринимательству, участвовать в голосовании права не имела. Не обязана я была и участвовать на протяжении двенадцати дней в году в строительстве и обустройстве местных дорог. Это требование я, разумеется, могла бы выполнять, посылая на работы невольников, однако таковых у меня не было. Кроме, конечно, Селии, которую я время от времени обозначала в переписях как мою собственность. (Однажды при этом я дала ей другое имя, и с тех пор она именовалась Лидди.) Подобный ранжир я воспринимала болезненно, но мы с Селией условились, что это необходимо для гарантий нашей безопасности и сохранения нашей общей тайны.

Деловое лицо Селии было вынужденно еще скромнее моего. Если моей сферой оставались общественные связи, где на уверенную мужскую роль я не претендовала, то Селия всецело господствовала на Хоспитал-стрит. За домашнее хозяйство, как на первых порах казалось, она взялась с увлечением – до того заниматься им ей не доводилось. От черной работы Бедлоу ограждал Селию в личных целях: ежевечерне втирал ей в руки крем и надевал на них перчатки, сам подстригал и полировал ей ногти – кропотливое занятие, которое он проделывал с помощью инструментов из черепахового панциря. (Ничего похожего Селия у нас в доме не терпела…) Не скажу, чтобы Селия много суетилась, однако в доме царил полный уют. В комнаты были внесены цветы, а пауки из них изгнаны, хотя паука с паутиной Селия в правах, похоже, не уравнивала; углы, затянутые паутиной, пользовались неприкосновенностью, и сотканные в воздухе храмы она не разрушала. Постельное белье у нас постилалось всегда свежее, простыни она кипятила, а я их гладила. Что касается питания, то… увы, вход на кухню я себе запретила, посчитав это за лучшее, и предоставила Селии самой проходить путь проб и ошибок, иные из которых оказывались столь вопиющими, что за столом мы чуть не давились – если не изготовленным блюдом, то от смеха. Со временем Селия вполне овладела основами кулинарного искусства, а впоследствии изобрела такой рецепт приготовления тушеной рыбы, который наверняка снискал бы ей громкую славу, если бы мы только отворили наши двери для посторонних.

Не будучи столь же осведомленной в области коммерции, как я, Селия, однако же, занималась закупками, иначе это навлекло бы на нас подозрения. Обычно она появлялась на площади с утра пораньше или поздним вечером, когда покупателей было немного. Дружеских знакомств ни с кем не завязывала – ни со свободными, ни с рабами. Ее, безусловно, приметили. (Красота всегда бросается в глаза.) И не успели мы толком обжиться на Хоспитал-стрйт, как в дверь постучался какой-то невольник – чересчур развязно, на мой взгляд, – и спросил Селию. Соперника я спровадила довольно грубо. Когда вокруг дома начал крутиться какой-то парикмахер по имени Джордж, я обошлась с ним еще бесцеремонней. Среди потенциальных поклонников Селии ее хозяин прослыл отвратным типом. Селия посчитала это весьма забавным, но желаемый эффект мои действия возымели. У дверей больше никто не показывался. Никто, кроме одного индейца, раз в неделю привозившего нам в тележке дрова откуда-то из-за городской черты. Он был разорен и унижен до крайности – и к полудню уже едва держался на ногах, поскольку всю выручку тратил на пополнение своей серебряной фляжки. И нашу трапезу на Хоспитал-стрит не делил никто, кроме этого семинола по имени Йахалла. Селия иногда приглашала его в дом, с момента их встречи между ними протянулась какая-то ниточка, для меня загадочная.