Хроники ЛИАПа или Сказки о потерянном времени

Поставленный в известность зональный штаб спешно переименовал отряд в “Юность” и дело само собой заглохло. Так же ничем закончилась и связанная со студентами суета с памятником Ильичу… А потом лето прошло, студенческий эшелон потянулся из Усинска к югу, хранители опять скучали, и тут в их контору ворвался запыхавшийся начальник узла связи и шлепнул на стол крайне любопытную телеграмму…

Студенты уехали, но не все. Самые закоренелые работяги каждый год оставались на шабашку – заработать побольше деньжат за первые две недели сентября, без необходимости кормить комсомольское начальство и делать отчисления в Фонд Мира.

Остающихся обычно очень интересовали два вопроса. Во-первых, отправят ли в сентябре группу на месяц в колхоз – отработавшие в стройотряде на картошку посылались по желанию, и, соответственно, могли задержаться в Коми еще дольше. Во-вторых, когда будет первая “война” – занятие по военной подготовке. Если пропуски прочих предметов прощались при последующей успешной сдаче зачетов, то на военной кафедре народ подобрался серьезный, за два подряд прогула можно было легко и просто пойти на отчисление. Поэтому уезжавшим был дан строгий наказ – немедленно по приезду ответить телеграммой на два этих жизненных вопроса.

Они и ответили. Но ответ к четверым оставшимся на шабашку бойцам нашего отряда не пришел. Вместо него неожиданно, как Карлссон из поднебесья, на голову студентам свалилась кавалькада из двух черных “Волг” и одного микроавтобуса. Один из десантировавшихся из “Волги” людей в штатском вежливо поинтересовался: а кто здесь, собственно, студент Свиридов И.П.? Насупившийся Свиридов сознался, что это он. Настырный штатский стал допытываться, кем ему приходятся остальные члены маленького коллектива. Шабашка без договора и трудовых книжек, с расплатой черной наличкой в те годы каралась достаточно строго и совсем помрачневший И.П. ответил весомо, но уклончиво: это со мной. Тут-то всех и замели…

Допрос развивался по всем правилам нелегкого искусства контрразведки: студентам, разведенным по разным комнатам, чекисты показывали грозные статьи из Кодекса, в конце которых стояли неутешительные цифры и грозили отсидкой; затем, перейдя из кабинета в кабинет и поменявшись таким образом клиентами, намекали что их долг старших товарищей помочь молодым и запутавшимся, а дело, при активной помощи следствию, можно спустить на тормозах; наконец, потребовали самим изложить историю своих прегрешений…

Ах, сколько интересных вещей выяснилось из сбивчивых студенческих показаний! Был обнародован весьма оригинальный, достойный Гудини трюк, испаривший с запертого склада пятьдесят новеньких ватников. Раскрылось инкогнито автора очень похожей и тем вдвойне обидной карикатуры на Муканаева, повешенной после отъезда начальства на дверь общежития: юмор, кстати, оказался с политическим душком – здоровенный первичный признак комсомольского вожака на той картине украшал перестроечный лозунг. Обрели бессмертие в протоколе (пылящемся, должно быть, до сих пор где-то в архиве) авторы и исполнители акции по подмене тушенки. Но главного и основного упорствующие и несознательные студенты сообщать никак не желали.

И тогда на стол торжественно, как каре тузов с джокером, была выложена пресловутая телеграмма. Была она лаконична, автор экономил деньги и надеялся быть понятым с полуслова: “ ВОЙНА ПОНЕДЕЛЬНИК ТЧК КОЛХОЗОВ НЕ БУДЕТ ТЧК ВОЗМОЖНЫ ДЕСАНТЫ [1] ТЧК ЭДИК “

Люди с чувством юмора, выслушав объяснение телеграммы, смеялись бы долго и весело. Но разочарованные в радужных надеждах глубинные бурильщики отобрали у шабашников подписки о невыезде и стали сочинять запрос в Первый отдел ЛИАПа на предмет подтверждения подлинности рассказанной истории. Кутерьма эта закончилась благополучно для всех участников, кроме Свиридова. Его вышибли из института и из комсомола. И правильно – ты не воруй ватники, не позорь ЛИАП и Питер, ты бы еще лаптей упер, сквалыга…

Пармский узник

Время действия: жаркий июльский полдень.

Место действия: окраина Пармы.

Шекспир, Стендаль и жаркий Апеннинский полуостров тут совершенно не при чем. Пармой именуется один из рабочих посёлков, пригородов Усинска. Про американские Москву, Каир, Афины все наслышаны, но и на карте России подходящего масштаба можно найти массу интересных названий. [2]

А жара и в Коми летом такая бывает, что хоть ватник снимай. Так вот, сидят расслаблено на этой жаре пятеро студентов-стройотрядовцев, лениво беломоринами затягиваются. Объект маленький, на отшибе, раствор не подвезли, других работ нет, делать абсолютно нечего. И, лениво сплюнув в сторону валяющейся неподалеку бочки из-под бензина, сообщает безразличным тоном студент-бригадир своим подчиненным следующий факт: оказывается, все бензиновые бочки вообще и эта в частности, имеют крайне любопытную особенность, связанную с размерами и конструкцией сливного отверстия. Якобы, если опустить в это отверстие мужскую, пардон, мошонку, то туда она пройдет вполне свободно, но обратно её не вытащить никоим образом.

Дело банальное, мало ли о чем мужики между собой от безделья болтают, и к факту сообщенному отнеслось большинство вполне равнодушно: много, дескать, на свете очевидного-невероятного. Но на беду, случился в бригаде студент-зануда. В каждой студенческой группе имеются один-два таких организма, [3] глядя на которых, преподаватели жутко ностальгируют по добротным, вымоченным в соленой воде розгам и по рассыпанному в углу сушеному гороху. Всё-то они, зануды, знают, обо всем спорят, ничего на веру не принимают.

И начинает этот организм, по обыкновению, жарко спорить с бригадиром, не может, дескать, такого никогда быть. Бригадиру спорить не хочется, ему и так жарко, и он лениво посылает зануду подальше, мол я знаю точно, а ты салага, моря не видел, службы не знаешь, не мешай расслабляться. Чем еще больше зануду распаляет. Подойдя к бочке, ощупывает этот Фома упомянутое отверстие, засунув при этом другую руку в штаны, и, возвратившись, предлагает бригадиру пари на бутылку водки, утверждая, что проделает пресловутое действо и даже повторит на бис. Бригадир его, естественно, снова посылает, начиная слегка злится. Не нужно ему это пари, не нужна ему эта водка, и уж совсем не нужен травматизм на производстве. Зануда возбуждается до полного неприличия, ставка пари растет, на бригадира сыплются упреки в жадности, трусливости, лживости и некомпетентности. Когда ставка доходит до четырех бутылок, стоящих, кстати, в четыре раза дороже, чем на материке, взбешенный занудой бригадир соглашается.

Бочка быстренько откатывается от сторонних глаз в дальний угол объекта, за забор, и устанавливается вертикально, отверстием вверх. Бригадир призывает всех в свидетели, что опыт совершается вполне добровольно и вопреки его, бригадира, предупреждениям, условия пари ещё раз подтверждаются, и зануда с приспущенными штанами горным орлом вспархивает на вершину бочки. Поёрзал, устраиваясь, и – Алле гоп! – полдела сделано. Алле гоп! – черт, что за дела, зануда чуть склоняется на бок, шарит рукой под седалищем и снова делает слабую попытку приподняться. А бригадиру явно наплевать на водку, он свой кайф ловит, глядя, как на лице доставшего его салаги нарастает дикая смесь непонимания, недоверия, уязвленной гордости и тихого ужаса…

А фокус тут в следующем, объясню на примере, мало ли какой дурак эти строчки прочитает и мало ли что из прочтения этого получиться. Возьмите, к примеру, два не слишком больших арбуза, положите в достаточно просторный мешок и попробуйте опустить, допустим, в баскетбольное кольцо. Туда они пройдут легко и свободно, один арбуз всегда ближе к центру отверстия и опуститься первым, второй за ним, а вот обратно они пытаются выйти одновременно, давят боками друг на друга и на стенки кольца, вытащить, не раздавив, невозможно. Простенькая такая, в общем, механика…