Лес Рук и Зубов

Впрочем, нет, отчасти я ждала и боялась такого исхода. Бредя по улице к дому, я почему-то знала, что мне не позволят войти и собрать мамины вещи. Джед все заберет себе.

— Твоей руки никто не попросил, Мэри. Ты никому не нужна. За тобой не будут ухаживать этой зимой. — Его пальцы больно сжимают мое плечо.

— Гарри… — Я беспомощно показываю за спину, где за холмом скрывается ручей — на его берегу всего неделю назад Гарри пригласил меня на Праздник урожая. Я пытаюсь вспомнить, что я ответила.

Джед уже качает головой, а у меня в ушах стоит растерянный рев мыслей. Я открываю рот, однако брат меня осаживает:

— Никто не попросил твоей руки.

Я молча таращусь на него, чувствуя, как все силы, мысли и чувства покидают мое тело. В нашей деревне у молодой незамужней девушки три выбора: либо она живет с родными, либо выходит замуж, либо становится Сестрой. Вскоре после Возврата нашу деревню полностью отрезало от остального мира, и, хотя со временем ее население значительно выросло, здоровым молодым людям и девушкам надлежало создавать семью и продолжать человеческий род.

А потом страшная болезнь погубила почти всех моих сверстников, и рождение детей стало для деревенских жителей задачей первостепенной важности. Поскольку нас осталось так мало, я росла в постоянном ожидании, что этой осенью Гарри попросит моей руки. Или другие юноши проявят интерес. Я надеялась встретить настоящую любовь, как моя мама, которая предпочла уйти в Лес Рук и Зубов за своим Нечестивым мужем.

Конечно, Джед мог приютить меня и подождать, не сделают ли мне предложения следующей осенью. Мог дать остальным деревенским семьям немного свыкнуться с мыслью, что оба моих родителя теперь Нечестивые, что на нашей семье лежит печать вечной смерти. Но Джед решил по-другому.

— Время еще есть, — говорю я и слышу отчаяние в собственном голосе, мольбу взять меня к себе, ведь у нас никого нет, кроме друг друга.

— Твое место среди Сестер, — равнодушно произносит Джед. — Удачи. — И отталкивает меня от входа в дом.

Я заглядываю ему в глаза и вижу, что удачи мне он желает искренне.

— А Бет? — спрашиваю я, всеми силами оттягивая момент расставания, надеясь вновь разжечь огонь дружбы, связывавшей нас столько лет, всю жизнь.

На его скулах вздуваются желваки, рука упирается в дверной косяк.

— Она выкинула, — отвечает Джед и уходит в дом. Темнота прихожей скрывает выражение его лица. — У нас был бы мальчик, — добавляет он и захлопывает дверь.

Я делаю шаг вперед, уже готовясь ворваться в дом наперекор воле брата, но потом слышу щелчок замка и замираю на месте. Мне хочется схватить Джеда, крепко прижать к себе и завыть от боли вместе с ним. Я могла стать тетей… Прижимая ладони к теплому дереву, я хочу заорать на брата, ведь мне тоже больно, я тоже страдаю и очень нуждаюсь в поддержке.

Тут мне приходит в голову мысль, что теперь у брата новая семья. Он больше не нуждается в моем утешении. Я только напоминаю ему о смерти родителей. От боли я впиваюсь ногтями в дерево и с горечью сознаю, что осталась совсем одна.

Пытаясь затушить огонь в горле, роняю руки и отворачиваюсь от единственного дома, который знала. Смотрю на домишки по соседству: зеленые сады спускаются к проселочной дороге, на которой три девочки водят хоровод и поют песню. Я знаю, что должна вернуться в собор, но там, среди Сестер, вся моя жизнь будет вращаться вокруг Писания, на прочие интересы и причуды времени не останется. Поэтому я иду прочь от домишек, обхожу стороной поля, уже готовые к зиме, и начинаю подниматься на восточный холм.

В детстве Сестры учили нас, что перед самым Возвратом люди догадались, какая судьба их ждет: случилось непоправимое, и очень скоро Нечестивые захватят весь мир.

Однако они не теряли надежды. Даже когда Нечестивые принялись заражать живых и начался массовый Возврат, они продолжали строить заборы — длинные заборы, бесконечные. Вероятно, таким образом люди пытались загнать Нечестивых в резервацию, но в конечном счете появилась наша деревня — огороженный участок земли посреди огромного Леса, на котором поселилось несколько сотен человек.

Существует множество теорий относительно того, кто и зачем основал нашу деревню. Собор и еще несколько деревенских зданий явно были построены до Возврата, и некоторые исследователи считают, что люди прошлого проводили здесь священные ритуалы. Другие убеждены, что мы — избранные, потомки самых выдающихся представителей довозвратной эпохи, которых отправили сюда с благородной миссией: продолжать род человеческий. Словом, история умалчивает, кто мы и откуда. Наши предки были так заняты выживанием, что не позаботились о передаче своих знаний следующим поколениям. Те немногие свидетельства прошлого, что нам удалось сохранить, вроде детской фотографии моей прапрапрабабушки, сгорели во время пожара, когда я была маленькой.

Во все стороны от деревни простирается огромный Лес, больше нам о внешнем мире ничего не известно.

Спасибо и на том, что людям прошлого хватило ума оставить внушительные запасы материалов для строительства забора. Сразу после основания деревни ее жители начали понемногу раздвигать огороженную территорию, отвоевывая у Нечестивых все новые и новые земли, пока запасы железной сетки и столбов не иссякли.

Холм, на который я сейчас поднимаюсь, освоили в последнюю очередь. Нашим предкам казалось очень важным занять какую-нибудь возвышенность, чтобы наблюдать оттуда за Лесом. На вершине холма построили смотровую вышку, но пользоваться ей никто не стал, и со временем она обветшала. Впрочем, для меня это не помеха: я поднимаюсь на самую высокую точку нашего огороженного мирка, чтобы в последний раз окинуть его взглядом.

Справа от меня вдаль уходят поля, кое-где пасутся овцы и коровы. За ними никто не смотрит: даже если они подойдут вплотную к забору, Нечестивые не смогут их заразить. Животным не страшны их укусы.

Слева расположилась деревня. Отсюда домики кажутся еще меньше, а на западной границе над всем возвышается громадный собор. Лишь погост отделяет его от темного Леса. Отсюда мне видно, как неуклюже собор разрастался: от центрального святилища в разные стороны под невообразимыми углами протянулись новые крылья и пристройки.

У подножия с обратной стороны холма стоят ворота, от которых в Лес уходит тропа, похожая на шрам среди деревьев. Точно такая же тянется в Лес от собора, и, хотя обе они огорожены заборами, Сестры и Стражи строго запрещают по ним ходить.

Это просто никчемные полоски земли, заросшие ежевикой и сорняками. Ворота у начала обеих троп на моей памяти ни разу не открывались.

Никто не помнит, куда они ведут. Одни говорят, что это наши пути отступления на случай вторжения Нечестивых, другие — что по ним можно ходить в чащу Леса за дровами. На деле нам известно лишь то, что одна тропа указывает на восходящее солнце, а вторая — на заходящее. Нашим предкам наверняка было известно, куда они ведут, но это знание навеки утрачено, как и все прочие знания о довозвратном мире.

Наши попытки сохранить историю потерпели неудачу. Это напоминает мне игру, в которую мы часто играли в школе: ученики садятся в круг, и один шепчет на ухо другому какую-нибудь фразу. Когда фраза доходит по цепочке до последнего ученика в круге, тот произносит ее вслух. Как правило, она не имеет ничего общего с первой.

Вот так и выглядит теперь наша жизнь.

IV

Лишь ближе к вечеру я спускаюсь с вышки и возвращаюсь в собор, где меня уже поджидают Сестры.

— Так ты решила стать одной из нас? — спрашивает Сестра Табита, стоя перед алтарем в окружении двух других Сестер.

— У меня нет выбора, — признаюсь я.

Она неодобрительно поджимает губы, разворачивается и стремительно проходит в дверь, спрятанную за занавесом рядом с кафедрой.

— Ступай за мной, — приказным тоном говорит она, и я подчиняюсь. Две Сестры семенят следом.

Мы проходим по коридору вглубь собора — так далеко я прежде не забиралась — и останавливаемся у тяжелой деревянной двери, окованной железом. Сестра Табита открывает ее, берет свечу со столика внутри, и мы вместе спускаемся по крутой каменной лестнице. Воздух здесь холодный и влажный, а в самом низу перед нами открывается гулкий, похожий на пещеру зал с пустыми полками.