Собиратель костей

щему только одним-единственным неосуществлённым желанием – поймать призрак вечности, заключить порхающую на пороге сновидений и дразнящую тень этой мучительной бессмыслицы в клетку своего слабеющего ума…

Я мнил себя истинным, последовательным декадентом – в противовес тем жалким позёрам, которые наслаждались формой ввиду того, что нигде и ни в чем не находили стоящего внимания содержания. Для них все плоды приобретали гнилую сердцевину ещё прежде, чем вызревали, – должно быть, оттого, что слишком долго висели на бессчётных ветках жизненного древа. И они, эти любители гнильцы, упадочного духа, предпочитали видеть вместо скрытых внутри червей хотя бы глянцевую кожицу, красивую упаковку, и слышать вместо пошлой человеческой музыки и обманувшей их ожидания природы шорох и лишённый всякой гармонии стук погремушек, которыми пытаются отвлечь и успокоить младенцев, чтобы те не орали от ужаса, переместившись из материнской утробы в абсолютно враждебный мир. А запах… Что ж, эти «апологеты деградации» приспособились зажимать носы и даже получать удовольствие на грани удушья…

Но я видел, что все давно прогнило насквозь внутри и снаружи – все, включая меня самого. Поза, с которой приходится произносить это вслух, ненавистна мне, но неизбежна, если вообще издаёшь какой-либо писк. Открыл рот – приготовься к фальши. Человеческий голос – треснувший инструмент. Человеческая плоть тоже лжёт. Её сомнительная красота – только тщательно сервированный стол для червей.

Поэтому я предпочитал камень всем другим материалам. В нем я находил некую наиболее «замедленную» форму существования и наиболее «чистую» смерть. Камень словно подвергся катарсическому испытанию временем и переплавился в адской топке под земной корой. Теперь он выдерживает все в силу своего строения и превращается в идеальный реквизит последнего спектакля – в пыль. Ещё лучше был бы лёд с его стерильностью, прозрачностью, безукоризненной законченностью кристаллов, но среди льда нельзя прожить достаточно долго, чтобы оценить эти бесчеловечные преимущества.
* * *

В предоставленном мне трейлере я отсиживался не часто. Гораздо больше меня привлекал заброшенный аэропорт. Я даже провёл ночь среди ангаров. Помню, я нашёл там огромный гладкий камень, который мог сойти за алтарь. Я спал на нем и принёс себя в жертву звёздам. Они не остались в долгу. Омытый чудесным сиянием, как серебристой кровью, я прикоснулся к сокровенным тайнам. Я был пронзён миллионами их лучей и видел странные сны. Демоны плазмы блуждали в бесконечных пространствах. Они тоже были обречены…

Утром я все ещё лежал на твёрдом холодном возвышении, напоминавшем надгробную плиту. Моё тело окоченело, и я осознавал, что мне больше ничего не нужно… Ничего, кроме вечности. Зато эта самая пресловутая вечность стала навязчивой идеей.

Лёжа, я глядел на корону восходящего солнца, которому суждено было превратиться спустя миллиарды лет в дряхлого красного гиганта – раздувшееся остывающее желе, тушу инвалида, уже не способного обслужить самого