Аксиоматик (Сборник)

Напрасный гнев, потерянное время. Пожалуйста, не убивай меня, Картер: я не могу быть поглощенным обратно в бездумную биосферу. Вдруг это тронуло бы его? Что, тогда?

— Мне двадцать пять лет, мужик. Я даже не жил. Я провел последние десять лет, возясь с компьютерами. У меня даже нет детей. Как можно убить того, у кого еще даже нет детей? — На секунду я повелся на мою собственную риторику, я всерьез думаю потребовать лишиться девственности — но это перебор… и это звучит менее эгоистично, менее гедонистично — отстаивать свои права на отцовство, — чем ныть о сексе.

Картер засмеется.

— Ты хочешь бессмертия через детей? Забудь. У меня два сына. Они совсем не похожи на меня. Они совершенно другие люди.

— Да? Печально. Но я все равно хочу воспользоваться своим шансом.

— Шансом для чего? Для того, чтобы сделать вид, что ты продолжишь жить через своих детей? Для того, чтобы обмануть себя?

Я понимающе смеюсь, стараясь, чтобы это прозвучало так, словно мы разделяем шутку, которую способны оценить только два циника-единомышленника.

— Конечно, я хочу обмануть себя. Я хочу врать себе ещё пятьдесят лет. Для меня это звучит очень даже неплохо.

Он молчит.

Я немного замедляюсь, сократив шаг, делаю вид, что это из-за неровной местности. Зачем? Я всерьез думаю, что несколько лишних минут дадут мне шанс разработать какой-то ослепительно блестящий план? Или я просто так, без всякой цели, тяну время? Просто продлеваю агонию?

Я чувствую внезапные рвотные позывы и останавливаюсь; спазмы были глубокими, но не вызвали ничего, кроме слабого кислого вкуса. Когда они закончились, я стираю с лица пот и слёзы и пытаюсь унять дрожь. Больше всего я злюсь, что я забочусь о своем достоинстве, что мне не наплевать, умру ли я в луже рвоты, плача как ребёнок, или нет. Как будто дорога к моей смерти — это всё, что сейчас имеет значение; как будто эти последние несколько минут моей жизни заслонили всё остальное.

Однако, они, эти минуты, есть, так ведь? А всё остальное — в прошлом, ушло.

Да — и это тоже пройдёт. Если я умру, мне незачем примиряться с собой, нет причины готовиться к смерти. Я встречу своё исчезновение так же быстротечно и так же бессмысленно, как встречал любой другой момент своей жизни.

В эти минуты имеет смысл только одно — пытаться найти способ выжить.

Тогда я задерживаю дыхание, я стараюсь растянуть паузы между вдохами.

— Картер, сколько раз ты это делал?

— Тридцать три.

Тридцать три. Это достаточно трудно принять, даже когда какой-то одурманенный фанат оружия нажимает на спуск своего автомата, и поливает толпу огнём, — но тридцать три неспешных прогулки в лес…

— Так расскажи мне: как большинство людей принимают это? Я действительно хочу знать. Они блюют? Они плачут? Они клянчат?

Он пожимает плечами.

— Иногда.

— Они пытались подкупить тебя?

— Почти всегда.

— Но ты неподкупен?

Он не отвечает.

— Или никто не сделал правильного предложения? Чего же ты хочешь, если не денег? Секса? — Его лицо осталось невозмутимым, без гримасы отвращения, так что, вместо того, чтобы отшутиться — такое отступление могло бы разозлить его, — я, как в бреду, продолжил. — Это так? Ты хочешь, чтобы я…? Если так, я это сделаю.

Он снова укоряюще глядит на меня. Ни презрения к моей жалкой мольбе, ни отвращения к моему нелепому предложению, только лёгкое раздражение от того, что я напрасно трачу его время.

Я тихо смеюсь, чтобы скрыть своё унижение от этого абсолютного равнодушия, этого отказа признать меня даже ничтожеством.

Я говорю:

— Значит, люди принимают это довольно плохо. И как тебе это?

Он невозмутимо ответил:

— Я это довольно хорошо понимаю.

Я снова обтираю лицо.

— Блин, ты сделаешь это, не так ли? Это что — чип в твоем мозгу для этого? Позволяет спать по ночам после того, как сделаешь это?

Он колеблется, потом говорит, махнув пистолетом:

— Двигайся. У нас нужно отойти еще дальше.

Я оборачиваюсь, оцепенело осмысливая: я только что сказал человеку, который мог бы спасти мою жизнь, что он безумный недочеловек, машина для убийства.

И я шагаю дальше.

Я оглядываюсь по сторонам, гляжу в пустое идиотское небо, и отказываюсь от потока воспоминаний связанных в моей памяти с этой поразительной синевой. Все это исчезло, все кончено.

Никакого Прустовского воспоминания. Нет для меня Билли Пилигрима с его путешествиями во времени. У меня нет необходимости бежать в прошлое: я собираюсь жить в будущем.

Я смогу это пережить. Как? Картер может быть беспощадным и неподкупным — в таком случае, мне просто придется его одолеть. Возможно, я вел сидячий образ существования, но я моложе его более чем вдвое, и это должно что-то значить. По крайней мере, бегать я должен быстрее. Пересилить его? Борьба с заряженным пистолетом?

Может быть, не получится. А может быть, я получу шанс бежать.

Картер говорит:

— Не трать свое время, пытаясь придумать способы торговаться со мной. Этого не будет. Вам бы лучше думать о том, чтобы принять неизбежное.

— Я не желаю принимать это.

— Это не так. Ты не хочешь, чтобы это произошло — но это произойдет. Так найди способ справиться с ним. Ты ведь должен был думать о смерти раньше.

Жалостные советы от моего убийцы — это именно то, что мне нужно.

— Если хочешь знать правду — ни разу. Это — ещё одно, что я не удосужился сделать. Так что, может дашь мне пару десятилетий чтобы с этим разобраться?

— На это не понадобится десятилетие. Это займёт совсем немного времени. Взгляни на это как: тебя же не беспокоит, что за пределами твоей кожи есть пространство — а тебя в нём нет? Что выше твоего черепа нет ничего, только воздух? Конечно, нет. Так почему ты больше беспокоишься о том, что настанет время, когда тебя не будет нигде, чем то, что существует пространство, не занятое тобой. Ты думаешь, твоя жизнь будет уничтожена — каким-то образом исчезнет просто от того, что она имеет конец? Разве пространство над твоей головой исключает существование твоего тела? Всё имеет пределы. Ничто не простирается бесконечно — ни в каком направлении.

Я смеюсь, сам того не желая: от жестокости он перешёл к сюрреализму.

— Ты, действительно, веришь в это дерьмо, да? Ты на самом деле так думаешь?

— Нет. Это вполне обоснованная точка зрения… Но сейчас мне она не кажется правильной — и я не хочу, чтобы она была правильной. Я выбрал нечто совершенно иное. Остановись здесь.

— Что?

— Я сказал: стоп.

Я растерянно оглядываюсь, отказываясь верить, что мы уже пришли. Это не было какое-то особенное место — обычное, окружённое уродливыми эвкалиптами, по колено в засохшем подлеске — а чего я ожидал? Искусственной полянки? Места для пикников?

Я оборачиваюсь к нему, прочёсывая свой парализованный мозг в поисках хоть какой-нибудь стратегии, чтобы добраться до его оружия — или выбраться из зоны его досягаемости прежде, чем он сможет выстрелить, — когда он, совершенно искренне, говорит:

— Я могу помочь тебе. Я могу облегчить это.

Секунду я пристально смотрю на него, потом срываюсь на рыдания: долго, неуклюжие, взахлёб. Он терпеливо ждет, пока я, наконец, не смог выдавить:

— Как?

Левой свободной рукой он лезет в карман своей рубашки, достает какой-то маленький предмет, и на ладони протягивает мне мне, — посмотреть. На мгновение я подумал, что это капсула, какое-то лекарство, — но это не так.

Не совсем так.

Это аппликатор нейронного импланта. Через прозрачную оболочку я смог разглядеть серую крупинку самого импланта.

У меня есть одно мгновение, лихорадочная игра воображения обнадеживает: это мой шанс, наконец, обезоружить Картера.

— Лови. — Он бросает это устройство прямо мне в лицо, а я поднимаю руку и на лету ловлю его.