«Если», 1996 № 10

У фонтана я нашел Клея Форноффа. В его груди зияли бесчисленные дыры, глаза были открыты, светлые волосы слиплись от крови. У него была откушена часть щеки — наверное, постаралась обезьяна. Внезапно я разрыдался. Возможно, Клей напомнил мне Бредли, возможно, я втайне уповал на примирение с Клеем, и теперь, когда его не стало, оплакивал потерю — не знаю. Не так уж это важно. Я с огромным трудом опустился перед ним на колени и собрал его вещи: револьвер, серебряное кольцо из Уиндброукена, кожаный бумажник и свисток, вырезанный из твердой желтоватой древесины. Все это я намеревался отдать его родителям, если мне будет суждено с ними снова увидеться, но свисток оставил себе. Раньше я бы не поверил, если бы мне сказали, что Клей вырезает свистки, и мне захотелось сохранить вещицу как память о нем.

Мне не приходила на ум подходящая эпитафия, поэтому я просто склонил голову и позволил мыслям течь свободно. Кажется, мне подумалось: хорошо, что он погиб не у меня на глазах, — а потом решил, что было бы все же лучше засвидетельствовать его героическую смерть; впрочем, я так и остался в неведении, кем он был в действительности — храбрецом, балбесом или тем и другим сразу. Вокруг царила тишина. Я закрыл ему глаза и побрел вверх по тоннелю.

Уолл настиг обезьяну — или она сама налетела на него — в конце тоннеля, где начинались заросли. Когда я добрался до них, они вели рукопашный бой. Повстанцы образовали вокруг дерущихся круг и молча наблюдали за схваткой. Я не заметил на лицах зрителей энтузиазма — слишком они были изнурены.

Уоллу уже приходилось убивать обезьян голыми руками; он был одним из немногих силачей, которым это оказалось по плечу. При иных обстоятельствах сцена выглядела бы невероятной, как картинка из книги сказок: гигант, сошедшийся в смертном бою с шестифутовой белой обезьяной, переплетенной кожаными ремнями. Однако перед нами был не просто прежний Уолл. Не знаю, как это правильно описать, но он только сейчас проявился по-настоящему. Наружу вырвалось все его безумие. Он боролся за то, чтобы мир оставался диким и отвратительным, ему под стать. Смотреть, как они катаются по полу, царапаются, кусаются, визжат, было грустно: никакого геройства я в этом не усматривал. По правде говоря, несмотря на все, что случилось за последние часы, я на какое-то мгновение посочувствовал не Уоллу, а обезьяне: она как-никак проявила там, в беседке, подобие человеческих чувств.

На фоне зелени враги еще больше напоминали персонажей из легенды: голова обезьяны с оскаленными клыками тесно прижата к тяжелой голове Уолла. Я готов был сравнить их с любовниками, впавшими в безумие. Уолл обхватил своими мускулистыми лапищами спину обезьяны, обезьяна вцепилась в его бычью шею. Уолл совершил рывок, изогнулся, как опытный борец на ринге, приподнял обезьяну над собой и припечатал ее к стволу дерева. Это не прошло для обезьяны даром: она свалилась, попробовала сесть, снова повалилась, визжа и пытаясь нащупать что-то у себя на спине. Наконец она снова приняла вертикальное положение, но уже из последних сил, как старец, потерявший свою клюку. Обезьяна зарычала на Уолла; этот звук показался мне механическим, как от генератора. Было видно, что она готова опять броситься на Уолла, ибо у нее нисколько не убавилось свирепости, но сил уже не хватило. Следующий ход был за Уоллом. Он был готов ее прикончить, если бы Мадди, стоявшая в десяти футах от меня, не вытащила пистолет и не всадила в грудь обезьяны два заряда.

Обезьяна истекала кровью на заросшей папоротником аллее. Грудь Уолла судорожно вздымалась. Он обернулся и грубо спросил у Мадди, что она себе позволяет.

— У нас есть более насущные дела, чем наблюдать за твоими подвигами. — Было видно, что она едва держит себя в руках; Мадди не убрала пистолет, хоть и отвела его чуть в сторону.

— Кто назначил тебя главной, черт возьми? — проревел он.

— Если хочешь выяснять отношения, давай, только потом. Сейчас надо поторапливаться.

— Дьявольщина! — Уолл направился к ней. С растрепанными длинными волосами и грубой физиономией, перекошенной от злости, он был вылитым великаном-людоедом из сказки, угрожающе возвышающимся над Мадди. — Не желаю больше слушать твою болтовню! Что бы мы ни делали, ты вечно ставишь палки в колеса. — Он шагнул было к ней, но она повела дулом пистолета, и он замер.

— Тебе все равно, кого убивать, да? Что обезьян, что любого из нас?

Уолл упер руки в бока и глянул на нее.

— Стреляй, если это доставит тебе удовольствие.

— Все, что здесь происходит, не доставляет мне никакого удовольствия, — отрезала она. — Тебе это отлично известно. Успокойся, Уолл. Ты одержал победу, захватил корабль. Пошли домой.

— Вы слышали? — Уолл оглядел остальных людей, которые оставались безучастными. — Вы слышали, что она несет?

— Они слишком устали, чтобы нас слушать, — сказала Мадди. — От смертей и убийств люди устают.

Уолл какое-то время таращил на нее глаза, потом прерывисто вздохнул.

— Ладно, отложим. Но мы еще вернемся к разговору.

Он устремился дальше по тоннелю, свирепо оторвав от ветки лист, скользнувший по его лицу; вскоре он исчез за поворотом, словно ему не было дела, следует ли за ним отряд.

— Этот сукин сын не успокоится, пока всех нас не угробит, — сказала Мадди, возвращая пистолет в кобуру; теперь ее рот окружали морщины, и она выглядела гораздо старше, чем раньше. Возможно, все мы постарели.

Мне не полагалось открывать рот, но Уолл в свое время имел отношение к Эджвиллу, и я чувствовал себя его должником.

— Он просто немного увлекся. Ты ведь не станешь отрицать, что сегодня он сослужил всем нам неоценимую службу.

Мадди засунула пистолет поглубже в кобуру, чтобы тот не вывалился от ходьбы, и бросила на меня осуждающий взгляд.

— Напрасно ты думаешь, что знаешь Уолла, — произнесла она утомленно. — Погоди, скоро тебе откроется такое, что ты не устоишь на ногах.

Когда мы наконец выбрались на поверхность и укрылись среди камней, то выяснилось, что вылазку в Сад пережили только сто тридцать человек. Бред и Келли остались невредимыми, как и все остальные, караулившие летательные аппараты: в самом кратере обошлось почти без борьбы. Зато из четырехсот человек, углубившихся в Сад, назад вернулось меньше семидесяти; они привели с собой горстку освобожденных людей и пятерых Капитанов. Уолл хотел немедленно кинуться обратно, но Коули и Мадди проявили твердость: валяй, сказали они ему, действуй, а мы лучше подождем, не выйдет ли кто-нибудь еще. Гибель трехсот с лишним людей подорвала веру в Уолла: такие потери уже никак нельзя было назвать «незначительными», и недовольство Уоллом росло на глазах, пусть ему и удалось завладеть летательным аппаратом. Раньше мне казалось, что у него с Мадди личные счеты, но теперь выяснялось, что они придерживаются разной политики.

В результате яростного спора было решено, что Уолл вернется в кратер с небольшим отрядом, а остальные выждут примерно час. Но тут же разгорелся новый спор: сколько человек пойдет с Уоллом, сколько останется ждать, можно ли отпустить с ним всех пленников-Трудно было поверить, чтобы недавние соратники по кровавой битве так отчаянно спорили; понаблюдав какое-то время за жаркой дискуссией, я махнул рукой и вернулся к Бреду и Келли, сидевшим чуть выше среди камней.

Здесь, в отблесках зарева из кратера и свете луны, заливающем пустынное пространство до самых гор на горизонте, да еще при поблескивании холодных звезд в просветах между облаками, можно было подумать, что там, в чреве мира, не произошло ничего особенного; я надеялся, что увижу хоть какие-то признаки недавнего боя — клубы дыма, свечение, души умерших, возносящиеся на небеса, почувствую запах гниения, а не только холодный и сухой дух пустыни. Вместо этого меня встретил покой, который почему-то произвел на меня сильное впечатление, и я стал вспоминать все, что видел и что совершил. С каждой новой картиной, появлявшейся перед моим мысленным взором, на меня наваливалась все большая тяжесть, сердце сжималось от боли, голова пухла, как от проклятия. Бред спрашивал меня про Кири и про Клея, но я мог только качать головой и твердить, что обо всем расскажу позднее. Он, конечно, понял, что с Клеем покончено, потому что увидел у меня его вещи, но тогда я об этом не догадался, так как испытывал слишком сильные душевные страдания.