Посол без верительных грамот (сборник)

Самосветящийся туннель расширился и превратился в обширную пещеру, тускло освещенную стенами, затхлую и сырую. К пленникам приблизился Клаппа.

– Здесь будем пережидать хроноворот. Отдыхайте. Выходить нескоро.

– Одному из нас надо поесть, – сказал Асмодей, показывая на Аркадия.

– Где пакет с запасами пищи?

– Все ваше вон там, – Клаппа показал на дальний угол. – Возьмите что захочется, кроме оружия и аппаратов.

– Пойдем вместе, чтобы не потеряться потом среди обезьян – их тут жутко много, а свету мало, – сказал киборг и добавил: – Ну, и дух от здешнего зверья!

Хавронов было, и вправду, так много, что в просторной пещере они чуть не лежали один на другом. Духота, показавшаяся такой неприятной Аркадию и Асмодею, шла от их мохнатых тел. Но это был не так запах зверья, как запах болезни. Хотя свету было чуть-чуть, хронавты быстро разглядели, что большинство наполнивших пещеру солдат не отдыхает, а страдает. Это было не спокойное убежище от налетающих снаружи хроноворотов, а лазарет искалеченных и умирающих. Отовсюду доносилось жалобное рычание и стоны. Аркадий спросил Ланну, откуда столько пострадавших, – ведь ни Старейшины, ни сам Ланна, ни его друг Ронна не говорили, что в этих местах недавно происходили битвы, а без жестокого сражения не могло бы появиться так много раненых.

Ланна долго не отвечал – то ли впал в трудное размышление, то ли телепатически допытывался разъяснений у самих хавронов.

– Здесь не сраженные в битве, а пострадавшие в хроновороте, – ответил он потом. – Отряд хотел вторгнуться на нашу половину планеты. Но его покарала природа. Он попал в хроноворот, в солдатах разорвалось время. Часть погибла, часть спаслась в этой пещере. Здесь время единое, но мало кто выйдет отсюда. Только два-три десятка не пострадали, они и захватили нас.

– Разве пострадавшим не оказывают помощи, Ланна?

– Какая помощь, иновременник? От разрыва времени единственное спасение – восстановить синхронизацию. Но и это уже мало кому помогает, если разрыв времени велик. А рангуны никаких перевоплощений…

Ланна, вдруг прервав объяснение, страшно завизжал и бросился в сторону. В полусвете пещеры его невысокая худая фигурка быстро пропала среди массивных хавронов, слоняющихся между лежащими. Некоторое время слышался его голос, в нем смешивались радость и отчаяние. Аркадий побежал на голос. Но Ланна замолчал, и Аркадий остановился, не соображая, куда же идти в беспорядочном навале раненых и искалеченных. Подоспевший киборг показал вправо – там особенно густо теснились пострадавшие.

– Он побежал туда. Там споткнулся и упал. Я все видел.

Резко расталкивая ходящих солдат, не церемонясь и с лежащими, Асмодей поспешил в сторону, где упал Ланна. Кто-то охнул, кто-то грозно зарычал, кто-то жалобно взвизгнул – Асмодей не стеснялся наступать то на ноги, то на туловища. Аркадий схватил его за пояс.

– В тебе нет жалости, Асмодей! Разве можно шагать по телам?

– Жалость у меня есть, – с достоинством возразил киборг. – Полный комплекс жалости к людям. К раненым, к больным, к маленьким, к большим. К женщинам, детям и старикам – даже усиленная, так меня запрограммировали. Но ведь это не люди, а обезьяны, да еще враги людей, да еще вооруженные. Зачем их жалеть?

Аркадий сердито сказал:

– Если мы когда-нибудь вернемся на Латону, я попрошу Марию домонтировать в тебе еще один комплекс – человеческую жалость ко всему живому, нуждающемуся в помощи.

Философское мышление у Асмодея запрограммировано не было, но он иногда собственным старанием прорывался в эту область. Он сказал почти пренебрежительно:

– У людей, Аркадий, много излишних комплексов, понижающих жизненную эффективность. Если бы мне поручили сотворить людей, я применил бы более рациональную программу.

Аркадию вспомнилось, что на Латоне Мария именно так и говорила о своем искусственном создании: что сотворила Асмодея, освободив его от множества человеческих недостатков. Он лишь повторял ее мысли как верный ученик. Надо будет сказать ей, что лучше бы в новых ее искусственных созданиях она не столько освобождала их от человеческих недостатков, сколько внедряла побольше человеческих достоинств.

– Он здесь! – заорал Асмодей и большим прыжком перепрыгнул сразу через троих лежащих. – Ланна! Ланна!

Ланна, стоя на коленях, склонялся над чьим-то распростертым телом. Он не откликнулся на призыв Асмодея. Киборг повернул дилона к себе. Мордочка Ланны жалко кривилась, из глаз катились слезы. Аркадий не ожидал, что дилоны способны плакать. У молодого Различника вдруг отказало умение телепатировать свои мысли в человеческое сознание, он только громче обычного повизгивал – мысли не трансформировались в слова.

– Успокойся, Ланна! – твердил Аркадий. – Что так огорчило тебя? Успокойся и скажи!

– Салана! – дошла наконец до хронавтов воплощенная в слово мысль. – Я нашел мою Салану. Ей плохо, иновременник, ей очень плохо, моей дорогой, моей единственной Салане!

Аркадий тоже опустился на колени, всматриваясь в лежащую на полу фигуру. Сияние стен в этом уголке было особенно скудным, но света хватало, чтобы разглядеть дилона, резко отличавшегося от всех, кого Аркадий успел повидать. О том, что дилоны, как и люди, разнополы, Аркадий знал, Ланна уже вспоминал, что у него была невеста, похищенная рангунами. Но ни на улицах, где навстречу хронавтам высыпали толпы дилонов, ни в Ратуше он не видел женщин и уже думал, что если они и имеются, то внешне их не отличить от дилонов-мужчин.

Но одного взгляда на Салану было достаточно, чтобы понять, что она, точно, женщина и что до сих пор хронавтам встречались – преднамеренно, наверно – одни мужчины. Дилоны ростом не брали: Ланна терялся среди внушительных хавронов, а Салана была еще меньше своего друга. И она разнилась от него не только ростом, но и всем обликом – тонкая, без длинных рук, с мордочкой почти вдвое короче, чем у Ланны, она еще имела и волосы на голове, их было немного – рыжих, мягких, коротких, – но они всего больше и выделяли ее и, вероятно, всех женщин-дилонок от гологоловых дилонов-мужчин.

Салана лежала на правом боку, Аркадий видел только один ее глаз. Глаз жил, в нем было страдание и страх. Она вся сжалась, когда Аркадий наклонился к ней, еще сильней вдавилась правым боком в пол.

– Она тебя боится, – протранслировал Ланна. – Она всего боится, а тебя особенно – она еще не видела людей.

– Могу я с ней говорить, Ланна?

– Она не знает, как переводить свои мысли в ваши слова. Она потеряла три четверти своих мыслительных излучений и почти не понимает меня. Ей очень плохо, иновременник. Посмотри сам, что сделали с ней отвратительные хавроны.

Ланна повернулся к Салане, что-то ей внушал, слегка повизгивая, – и в попутном мыслям визге было столько нежности и горя, что по одному этому звуку Аркадий понимал, как глубоко он страдает. Она что-то отвечала – тихий стон сопровождал ответ. Потом она стала поворачиваться на спину, Ланна помогал, обхватив здоровой рукой ее плечо.

Даже в бредовом видении Аркадию не могло примерещиться то, что он увидел. Перед ним на спине, беспомощно раскинув руки, лежала маленькая, тоненькая, изящная дилонка. Но это было не одно, а два существа в одном теле: одно – правая половина Саланы, другое – левая ее половина. Единое тело складывалось из двух частей, и две эти части столь разнились, что невозможно было вообразить, что они вообще могут составить что-то физически единое.

Левая половина Саланы – та, которую первой увидел Аркадий, – была телом молодого привлекательного дилона; правая, только сейчас увиденная, была телом старухи – дряхлой, морщинистой и уродливой. Левый глаз, в котором Аркадий увидел страдание и страх, излучал все то же молящее, нежное сияние, глаз правый, тусклый, обезображенный нависшей складкой века, глядел дико и отстраняюще. Из левого, молодого глаза покатились слезы.

– Какой ужас! – воскликнул Аркадий.

– Да, ужас! Ты правильно говоришь, иновременник, ужас! И это моя Салана, самая прекрасная девушка на Дилоне. Вот что с ней сделали мерзкие похитители!