Мавзолей для братка

фагах, снабдив всем, что может понадобиться в Ином Мире, включая мумии мышей и любимые при жизни игрушки…

Лишь такие отморозки, как Нестах, чурались мохнатых покровителей, и именно за это, а не за прочие прегрешения не любили их честные египтяне, от души желая им после смерти знакомства с крысиным воинством.

Но особенно не любил «могильный Робин Гуд» не частных, так сказать, кошек, а более высокопоставленных – государственных, жриц богини Бастет, обитающих в посвященных ей храмах. Те не опускались до ловли мышей в немудреных могилках простонародья и склепах «среднего класса»… Не за тем их тщательно отбирали в многочисленных пищащих выводках Бубастиса – кошачьей столицы Та-Кемет, – а затем холили и лелеяли, готовя истинных придворных дам снаружи и беспощадных неотвратимых убийц внутри.

Они носили золотые ошейники, их умащивали благовониями и расчесывали черепаховыми гребнями рабыни… Их личные рабыни.

Увы, как и всё на свете, такое привилегированное существование имело свои оборотные стороны. И главным «негативом» был запрет размножаться.

– Котов у них нет, понимаете? Только в Бубастисе и живут, а в других местах – ни-ни! Разве что в деревне где-нибудь слепыша какого новорожденного пожалеют… Если бы коты подземелья охраняли, я бы уж нашел подход к усатым – мужик с мужиком всяко договорится, а так… Всё, пришли – дальше сами.

Нестах проворно развернулся и скрылся в кустах, обильно растущих в пойме реки.

Друзья, нервно оглядываясь на всё еще колышущиеся ветви, перешли мостик над неглубоким, но довольно неприятным на вид рвом, в котором постоянно копошилось что-то неразличимое в темноте, и в нерешительности остановились перед воротами, отливающими металлом в лунном свете.

Время приближалось к полуночи. В Ниле что-то отчетливо плескалось, и хотелось верить, что всего-навсего рыба, просто очень крупная, а вовсе не крокодилы. Над прибрежными зарослями раздавался скрипучий крик какой-то ночной птицы.

– Чего ждем-то? – взялся за холодное бронзовое кольцо, вделанное в ворота, Георгий. – Пообщаемся со жрицами – и домой. А то проторчим тут до утра несолоно хлебавши…

– Может быть, спят все давно, – пробормотал Горенштейн, демонстративно пряча руки в карманы и всем видом показывая, что он тут лишь по долгу дружбы и ни в какие противозаконные мероприятия ввязываться не намерен.

Одна лишь Жанна молча куталась в плащик, накинутый поверх туники: с реки несло сыростью, чреватой ревматизмом и женскими хворями.

Арталетов открыл рот, чтобы еще что-нибудь сказать, но так и не нашел подходящих слов, пожал плечами и три раза негромко звякнул металлом о металл, в душе надеясь, что «звонок» не услышат.

Сначала так и казалось, поскольку внутри не проявляли никаких признаков жизни. Подождав немного, Георгий снова пожал плечами, а Дмитрий Михайлович уже обрадованно повернулся, собираясь в обратный путь, но тут раздался негромкий, мелодичный голос:

– По какому поводу вы решили потревожить наш покой в столь поздний час?

Ворота даже не дрогнули,