Диомед, сын Тидея. Книга 2. Вернусь не я

 – Ты у нас стал таким страшным, племянник – прямо жуть! А песня... Ее сочинят нескоро, но кто знает, может ее уже пели когда-то? Все идет по кругу в этом лучшем из миров! Впрочем, ежели не нравится, могу иным потешить. Как раз про тебя!

Опять подмигнул...
– Кто бы он ни был, могучий, погибели много нанес онРатям троянским; и многим, и сильным сломал он колена!Разве не есть ли он бог, на троянский народ раздраженный?{[37]}

– Угу, – кивнул я. – Как есть, раздраженный. Только на троянцев – во вторую очередь. Что ты там насчет коленей пел, Психопомп? Не чешутся?

– Я не захватил пальмовую ветвь, – озабоченно молвил ОН. – Кленовую тоже, даже дубовой нет{[38]}. Так что представь, будто я весь в ветвях, как дуб Додонский... Ну что, Тидид – мир?

– Перемирие, дядя! – хмыкнул я. – А условия будут такие...

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

МАЛАЯ ИЛИАДА{[39]}

СТРОФА-I

Земля исчезла, остались лишь люди. Никогда еще я не видел столько народу на Фимбрийской равнине. Толпа половодьем подступила к белым Идским скалам, заполнила истоптанные берега Скамандра, а из открытых Скейских ворот все лилась нескончаемая река. Воины в сверкающих панцирях, старики в пестрых хеттийских плащах, женщины в темных хленах, полуголые мальчишки. Река не шумела – люди шли молча, не поднимая головы. Даже птицы стихли, словно онемев. Странная, непривычная тишина повисла над Крепкостенной Троей.

Хоронили Гектора.

Третий день перемирия, третий день прощания. Все это время над городом стоял неумолчный крик, отчаянный, безнадежный, словно Троя оплакивала саму себя. Но в это утро все стихло, будто само Горе потеряло голос.

Мы были тут же – на другом берегу проклятого, залитого нашей кровью Скамандра, уже ставшего для очень многих Флегетоном. Никто не просил, не приказывал, пришли сами – все войско, все уцелевшие. Мы тоже молчали. Не было сил ни радоваться, ни проклинать. Слишком дорого стоили нам эти дни.

Скамандр-Флегетон разделял врагов, хотя неписаные, вечные законы перемирия не запрещали переходить реку. В первые дни так и было. Разговаривали, сидели у чужих костров, кое-кто (Любимчик!) умудрился побывать в самой Трое. Перемирие! Но эти времена кончились. Враги стали врагами, и теперь мы сходились с ними лицом к лицу только в бою.

Толпа-море за желтой рекой раздалась в стороны, образовав небольшой островок, посреди которого чернела неровная громада погребального костра. Где-то там – Приам, упрямый старый козел, где-то там его уцелевшие сыновья, вдовы и дети тех Приамидов, кто уже ушел дымом в троянское небо. Где-то там Елена. Мне даже показалось, что неподалеку от золоченого трона мелькнула знакомая синяя хлена.

Показалось...

Я оглянулся. Да все мы были здесь – выжившие в Аргмагеддоне. Пока еще выжившие...

Седой грузный старик, стоявший рядом со мной, внезапно по-детски всхлипнул, дернул носом, размазал слезу огромной ладонью по грязному лицу.

– Меня тоже так, дядя Диомед? Перемирие, все соберутся, да? И троянцы будут смотреть?..

– Что за мысли, лавагет