Узор из шрамов (ЛП)

— Нет, — ответил он и встал. Пошатнулся, упал на одно колено, потом на оба, не сводя с меня глаз. — Они наши — наши! — И закашлялся так, что изо рта и носа пошла кровь.

Несколько часов спустя. Перед рассветом.

— Что будет, когда они встретятся? Что если один ударит другого? Нас тоже ранит?

— Этого не случится. Да, они встретятся, да, станут сражаться и скрестят свое оружие раз или два, а потом я усмирю обоих. Видение госпожи Нолы сбудется. Все рады.

— Простите, Мастер, а что вы скажете, когда люди спросят о том, как они вообще встретились? Как они вернулись к жизни?

— Хватит вопросов, любимая. Они еще слишком вялые — моя вина, знаю, но они меня просто вымотали.

— Ты опять скажешь, что не при чем? Скажешь, что это я… — У меня перехватило дыхание. Я не подумала об этом раньше, да и как такое могло придти мне в голову?

— Тихо, Нола. Иди сюда, дорогая, ну же… тихо, тихо… Вот так.

И он снова взял меня на полу гробницы Раниора. Но теперь, когда все кончилось, я не убежала.

Ясным летним днем моабу Бантайо и испа Нелуджа вошли в Сарсенай. Их охраняло четверо белакаонских копьеносцев. На этот раз барабанов не было. Остальные белакаонцы — сотни, по словам наших солдат, — разбили лагерь за холмом Раниора.

— Мало, — шипел Телдару. — Почему их так мало? Эти сотни могут быть теми, кто ушел из города. Где его армия?

Бантайо и Нелуджу проводили в Тронный зал, из которого убрали все, кроме одного стола, превращенного в похоронный, украшенного оранжевыми и зелеными цветами островов. На нем лежала Земия. Она была мертва уже несколько недель, но благодаря стараниям целителей, которые обхаживали и мертвецов, и живых, выглядела нетронутой и чистой, словно отдыхала, сложив руки на груди.

Бантайо на нее даже не взглянул. Он смотрел на Халдрина, который стоял у стола. Камни на золотистой одежде моабу замерцали, когда он поднял руку и указал на короля.

— Что вы сделаете, — с металлом в голосе произнес Бантайо, — чтобы восстановить урон, нанесенный чести моей страны?

— Моабу. — Халдрин был очень бледен, но говорил увереннее, чем когда бы то ни было со дня рождения Лаиби. — Мы обсудим это — сейчас, если пожелаете. Но прежде вы, возможно, захотите увидеть свою сестру и племянницу.

Я выступила вперед. Лаиби спала у меня на руках. Ее волосы щекотали мою шею. Джаменда, не покинувшая замок, вплела ей в волосы ракушки.

— Моя сестра мертва из-за сарсенайского предательства, — произнес Бантайо. — У меня нет причин на нее смотреть. И я не хочу видеть ребенка. — Я подумала, как у него получается так ровно держать взгляд. Он почти не мигал.

— А я хочу. — Нелуджа повернулась к столу. Одна из рук Земии теперь была выпрямлена — наверное, ее держала Нелуджа.

Она подошла ко мне. Ее руки, шея и щеки казались тоньше. Я передала ей ребенка и подумала: «Надеюсь, принцесса не заплачет на руках своей тети». Но надежда была тщетной: принцесса вся напряглась, подняла голову, и Нелуджа заглянула ей в лицо. В серо-белые подвижные глаза.

Я слышала, как она выдохнула. Из складок одежды на плечо выскользнула алая ящерица.

— Ребенок слеп, — проговорила она, обращаясь к Бантайо, но на самом деле, подумала я, ко мне.

— Халдрин, — сказал Бантайо. Его интонации были язвительными и угрожающими одновременно. — Это еще постыднее. Скажи, есть ли какие-то другие оскорбления, которые ты мне подготовил?

— Моабу, — процедил Халдрин. — Давайте поговорим наедине.

Лаиби заплакала. Нелуджа еще мгновение смотрела на нее, а потом передала мне.

— Испа Нола, — сказала она. — Нам тоже надо поговорить.

«Да. Да, ты понимаешь гораздо больше остальных, и мне не понадобятся точные слова».

— Я к вам присоединюсь, — сказал Телдару из-за моей спины. — Поскольку я здесь мастер.

— Ты. — В тишине, наступившей после того, как Нелуджа произнесла это слово, шаги Халдрина и Бантайо звучали еще громче. Они быстро шли по каменному полу. За дверью и во дворе шаги стали приглушенными и в конце концов стихли.

— Ты, — повторила Нелуджа, когда мы остались одни (мы трое, мертвая женщина и ребенок), — сейчас еще меньше, чем когда был мальчишкой. А тогда ты был ничем.

Она возвышалась над ним. Смотрела на него сверху вниз своими черными глазами с жемчужными искрами, и я подумала: «Она прекрасна». Потом она посмотрела на Лаиби, на меня, повернулась и вышла. Приподнявшись на когтистых лапах, на нас с ее плеча смотрела ящерица. В янтарных гранях ее глаз отражался солнечный свет и весь зал.

— Итак, мы снова одни, — дыхание Телдару пахло старым вином и бессонницей. Прежде я не замечала этого запаха.

Я кивнула.

— А король… разве ты не должен быть с ним?

— О Нола, — пробормотал Телдару, — мне нужна только ты. — Он рассмеялся и поцеловал меня горячими потрескавшимися губами.

Телдару королю не понадобился. Халдрин и Бантайо, как прежде, закрылись в библиотеке. Время шло.

Мы с Телдару начали ездить на холм при свете дня. Теперь только солдатам можно было пользоваться дорогой, но для нас делали исключение.

— Мы должны быть там, где сарсенайский Узор сильнее всего, — говорил он стражникам. — Мы должны быть рядом с Раниором и теми, кто нам угрожает.

Но нам никто не угрожал. Мы стояли на вершине холма и смотрели на равнину, где горели костры, где были лошади и люди.

— Это не армия! — восклицал Телдару. — Там старики и женщины с детьми, которые ждут, когда можно будет вернуться домой. Бантайо не привел мужчин, чтобы защитить честь своей страны.

— Как ты можешь это видеть? — Сощурясь, я рассматривала крошечные фигурки и далекий дым. Это были Пути и Узор, и все вокруг было как тень даже под солнцем; я поежилась, не зная, испытывать ли облегчение или страх.

В те дни мы практиковались. Мы были Мамбурой и Раниором и каждый раз вкладывали в них все больше сил: в их конечности, в движения и воспоминания, которые плыли, как разноцветный туман. Несколько раз я думала, что потеряюсь и так и буду бежать вдоль бесконечных, постоянно умирающих дорог Мамбуры. Но этого не случалось. И каждый раз, возвращаясь на жесткий разрисованный камень гробницы Раниора, я спрашивала себя, почему.

— Вы почти не бываете в постели, госпожа, — однажды утром сказала мне Лейлен.

— Много дел. — Я оттолкнула ее руки и привычным движением расшнуровала платье.

— И Бардо больше не присылает записок. — Ее голос был странным — резким, обрывистым, словно она собиралась сказать эти слова, но не ожидала, что почувствует неловкость.

Я сняла платье и взяла чистое, которое она приготовила.

— Как я сказала, у всех много дел. И вообще, почему тебя это беспокоит?

— Потому что я волнуюсь — правда, госпожа, очень-очень. Я могла бы ему понадобиться, и я хочу быть рядом, если он понадобится вам.

Я натянула платье.

— Ты нам не понадобишься, Лейлен. Кстати, у тебя есть семья? Лучше, если ты отправишься домой.

Она уставилась на меня, приоткрыв рот. Рука с расческой замерла.

— Вы… хотите отослать меня из замка?

Это было уже слишком, и она оказалась самой легкой мишенью.

— Да, милая, хочу! И отошлю! Уходи! Не желаю больше тебя видеть! Прочь!

Расческа выпала у нее из рук. Она развернулась и выбежала из комнаты. В коридоре слышался ее затихающий плач, но мне было все равно.

Наступил ранний вечер того же дня, когда я отослала Лейлен. Пятый день после приезда Бантайо. Я стояла в гробнице рядом с Телдару. Он расхаживал перед двумя героями, которые сидели рядом друг с другом, словно зрители на представлении. Он говорил. Он рассуждал о том, что должен был подождать и не убивать Земию, пока не приедет ее братец, поскольку тогда он бы точно опозорился и разозлился настолько, что немедленно начал войну. Но я не вслушивалась. Я думала: «Сегодня я сбегу. У меня получится. За обедом я притворюсь, что больна, и попрошу Силдио сопровождать меня в комнату. Силдио сильнее Телдару и недолюбливает его, поэтому будет настаивать, что отведет меня один… Я попрошу его вернуться с зал и шепнуть Нелудже, что я ее жду — не в комнате, поскольку не пойду туда, а на кухне. Телдару понадобится какое-то время, чтобы нас найти. А пока он ищет, Нелуджа будет задавать вопросы, поймет, что означают мои почти бессмысленные ответы, и скажет Бардрему, и восстановит мои Пути, и тогда я убью Телдару, и все это кончится».