Узор из шрамов (ЛП)

— Мне бы понравилась Земия, — сказала я, и он ударил меня так сильно, что больше я ничего не говорила.

Он туго обмотал веревкой мои запястья, но я и глазом не моргнула. Он завел мои руки за спину. Тут же заболели плечи и шея. Я смотрела на него, как связанное животное, в ожидании ножа, который он поднял с пола вместе с зеркалом.

— А теперь, Нола… — сказал он и разрезал мою рубашку от шеи до пояса.

Мои плечи, живот, чувствительные места под грудью. Он едва касался их кончиком лезвия, уверенно чертя линии и круги. Разрез он сделал так мягко, что в первую секунду я подумала: боли не будет. Но она была, сильная и жгучая. Я закричала, позабыв о гордости, но никто не пришел. «Девочка безумна, — сказал он всем, кто мог проходить мимо двери. — Все мои попытки будут тщетны, если нам помешают. Не подходите близко, что бы вы ни услышали».

Я перестала кричать, тяжело дыша. Я смотрела на свою кровь, которая в сумерках выглядела темнее любых красных оттенков. Змеи и ленты, пути на моей коже. На миг я подумала, увидит ли он мои Пути так же, как я видела Пути Лаэдона. Будут ли они похожи на дороги или на что-то совершенно иное? А потом я не думала ни о чем, поскольку он склонился над зеркалом, поставив его под таким углом, чтобы в золотой оправе оказалась я, и его черные глаза застыли, сосредоточенные и Иные.

Я никогда не видела, как он прорицает. Во время наших уроков он этого не делал. Теперь я наблюдала. Он был очень спокоен; каждый его угол и впадина купались в свете и тенях лампы. Он был прекрасен. Где-то далеко он видел меня такой, какой я не видела себя никогда, и мое сердце билось не только от боли, не только от страха.

Первое ощущение — трепетание где-то глубоко под ранами. Крошечные создания бьют крыльями, мой живот поднимается и опускается. Это он, думаю я, и мой пульс колючими волнами добирается до кончиков пальцев и корней волос. Трепетание быстро превращается в царапание внутри костей и вен. Я издаю долгий, низкий стон, и вибрации немного помогают. Он тянет. Хотя его тело не движется, он что-то тянет во мне, медленно и сильно. Я падаю на бок. Сворачиваюсь и вновь выпрямляюсь, касаясь щекой грубого одеяла. Он связывает, рвет, сжигает концы до тех пор, пока они не рассыпаются, как сожженные фитили. Мое зрение затуманивается. Его фигура плывет в свете лампы, вокруг нее — золотые огни. Я зажмуриваюсь и не вижу ничего, кроме оранжевого сумрака, но это не имеет значения — он повсюду, внутри и снаружи. Моя боль едина. Забери меня, думаю я, и это происходит в приливе глубокой тьмы.

Когда я открыла глаза, было очень поздно, хотя не знаю, почему я была в этом уверена. Огонь лампы уменьшился. Мое тело онемело, но его била дрожь. Ноги на одеяле дергались. Пальцы сгибались и разгибались. Я ничего не чувствовала, была здесь и не здесь одновременно.

Телдару прислонился к стене у двери. Между нами лежал стул. Он смотрел на меня, почти не мигая.

— Что… — Голос и мои глаза — вот все, что у меня осталось. Я не знала, как нашла их. — Что ты сделал? Что изменил?

Он не отвечал так долго, что я подумала: «Он парализован… умирает…» Но затем угол его рта и бровь приподнялись.

— Госпожа… Торопыга, — проговорил он. Его голос был еще более хриплым, чем мой, и прозрачным, как дым. — Увидишь. Когда закончу.

— Закончишь? — прошептала я и снова закрыла глаза, чтобы не видеть его улыбку.

Глава 18

Я не чувствовала разницы. Когда онемение прошло, появился огонь, лихорадка под кожей. Я думала, она вот-вот пойдет волдырями. Но через несколько дней я вернулась в норму. Все оставалось по-прежнему: Телдару приносил еду и выносил ведро; он не разговаривал со мной, а я не говорила с ним. Глядя на него, я думала: «Что ты со мной сделал?», но никогда об этом не спрашивала. Я ждала, что проснусь однажды утром и обнаружу, что охромела, или что мои волосы выпали, или (это казалось тем вероятнее, чем дольше я об этом думала) что я ослепну, но наутро я была такой же, как и всегда. Я почти убедила себя, что выдумала это его «когда закончу». Возможно, то был сон, а возможно, он уже закончил, и что бы он ни пытался сделать, у него не вышло. Я почти убедила себя. Но когда однажды он появился с зеркалом, веревками и ножом, я не удивилась.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он заботливым тоном (после нескольких дней молчания).

Я хмуро уставилась на него.

— Мне надо знать, — продолжил он. — То, как ты себя чувствуешь, может повлиять на то, что я…

— В порядке. А ты?

Он на мгновение нахмурился, а потом улыбнулся вновь.

— Рад, что у тебя все хорошо. Значит, мы готовы продолжать. — Он вытянул перед собой ноги и лениво подвигал ступнями вперед-назад, вперед-назад. — Начнем, как и прежде, с истории.

— О Земии? — живо спросила я, выпрямившись и сложив руки на коленях.

Если я и надеялась его разозлить, это не сработало.

— Да, — спокойно ответил он. — А еще о Раниоре и Мамбуре.

Я так удивилась, что заговорила прежде, чем вспомнила, что не должна демонстрировать свой интерес.

— О чем?

— О Раниоре, который триста лет назад объединил разрозненные племена Сарсеная и возвел над хижинами этот великолепный замок, и о Мамбуре, островном дикаре, который убил его немногим раньше, чем убили его самого…

— Об этом и так все знают. — В Сарсенае было множество статуй, картин, книг и стихотворений, а в середин лета — праздник с огромной процессией.

— Что ж. Тогда история о Раниоре и Мамбуре, а также о Земии, Нелудже, их зеленых островах и синем океане. Видишь ли, я отправился туда вместе с семьей Халдрина. Мне исполнилось восемнадцать.

У Телдару была морская болезнь. У Халдрина тоже, но только в первый день. Телдару бегал к борту корабля до самого последнего утра путешествия. Он ненавидел воду — чистую, прозрачную воду, которая могла быть и зеленой, и голубой; эти пятна, как ленты, тянулись вдоль бортов корабля и позади него. Он ненавидел и воду Сарсеная, серую и грубую, но здесь было хуже. Спокойная, красивая — и все равно его тошнило до боли в груди, а Халдрин выражал сочувствие, которое его бесило.

Ступив на белакаонскую землю, он чувствовал себя куда более худым, чем в начале пути. Однако он старался не сутулиться, стоя среди барабанов и танцоров, чьи волосы и одежды были украшены самоцветами. Он выпрямлял плечи, которые теперь были широкими, и выпячивал грудь. Земия это заметила. Она стояла на выступе, украшенном узорами черном скальном выросте — такие скалы, судя по всему, служили здесь домами, — и смотрела на него сверху вниз с медленной, голодной улыбкой на губах. Он вернул ей взгляд, скользнув по этим плавным темным изгибам; он почти чуял ее и победно улыбался.

Она очевидно забыла, что его нужно бояться. Возможно, ее желание было слишком велико, чтобы блюсти осторожность. В первую ночь он проснулся, почувствовав на себе ее руки. Руки, а затем губы на животе, теплые и влажные, которые двигались вниз вместе с пальцами. Он проснулся, это было совершенно очевидно, но продолжал спокойно лежать. Она подняла голову, и он увидел белый блеск ее глаз и зубов.

— Ты стал куда красивее, чем прежде, — хрипло сказала она с акцентом, превращавшим слова его народа в новый язык. Он приподнялся на локтях, собираясь сказать что-то приказное, даже резкое, но она встала и посмотрела на него. Ее губы все еще были влажными. Он и сам был мокрый, купаясь в поту, из-за чего его светлая кожа блестела.

— Пришло время показать тебе мою воду, — сказала она, — и мою рыбу. — И исчезла за изломанной аркой двери.

Он приказал себе оставаться на месте.

Он встал и последовал за ней.

Он пробежал по высокому кривому коридору мимо комнаты, где спал Халдрин, и спустился по спиральной лестнице в ночь. Она была тенью между черных каменных пиков, но он не терял ее из виду. Ленты в ее волосах, усеянные драгоценными камнями, ловили лунный свет. Они мерцали на склоне, покрытом ползучими растениями, и заманивали его на пляж с черными камнями. Она быстро забиралась вверх по скале, ступая босыми ногами, а ему приходилось искать путь среди провалов и выступов. Такая медлительность его раздражала, но лучше быть медленным, чем распластаться у ее босых ног, словно неуклюжий ребенок.