Наират-2. Жизнь решает все

Жжется. Камовское черное зелье ровным слоем ложится поверх ран, распространяя запах гнили. Иголка, нитка, медленно сквозь кожу. Белые полосы ткани в ловких руках помощника. Разноцветные стеклышки в машине, которая растянулась над нами и сверкает, сводя с ума, но не принося облегчения.

Машина не работает. Машина просто гудит и сыплет светом. Лжец!

— Урлак-шаду нужна будет любая помощь, чтобы обуздать город.

Приказы Морхая, такие же глупые и бессмысленные. Шаги. Тишина, которая тянется и тянется. Ожидание.

Еще ведь не поздно. Помоги мне смотреть. И сама. Не бойся, это же я. Я теперь не причиню тебе вреда. Больше никогда.

Снова изломанный мир, в который Элью втягивают силой. Угол комнаты, не белый, но грязно-серый, изгвазданный тенями. Искаженная фигура человека, огромная, словно над столом склонился великан. Молчаливый помощник кама с уродливыми лицом? Нет, не он. Кто тогда? Пропихивает в сжатые зубы палочку, разводит и вытягивает язык, чтобы положить под него катышки эмана.

Гадость. Прекрасно.

Мало.

— У него глаза открыты, зеницы дергаются. Он очнулся? Мой каган…

— Это лишь побочный эффект лекарств. Но он скоро придет в себя, это несомненно. А пока не нужно беспокоить его. Один момент…

Мир вдруг расплывается в белое-пребелое пятно, в центре которого нервно дергается карликовый силуэт.

— Это чтобы роговица не пересыхала. А сейчас давай займемся тобой, Морхай. Не надо упрямиться, уважаемый. Каган, придя в сознание, вряд ли обрадуется, узнав, что его верный телохранитель умер, но не позволил перевязать собственные раны. Не будь глупцом, ты сделал все, что от тебя зависело. И даже больше.

Голос щекочет ухо, словно туда залез таракан. И вот-вот сделает больно. Таракан в ухе всегда больно. Знаешь? Не знаю. Ты один или нас двое? Двое. Один. Смотри. Нас будут убивать.

Но сначала Морхая, так? Он меня не любит. Смешно? Тебя он тоже не любит? Он никого не любит, но верный.

Не верь, сволочь, бей!

Помоги. Скажи. Одно слово. Он послушает!

— Сядь и позволь Ирджину делать свое дело.

Печет на боку. Кырым делает вид, будто спасает. Интересно, он уже отравил меня? Или позже сделает это? Чувствуешь, к губам прикоснулось холодное горлышко. Один глоток и все закончится. Или не закончится? Зачем яд, если можно просто постоять в стороне. А твоего эмана надолго не хватит. Помоги, у меня самого не выйдет. Ты же хочешь жить.

Хочу.

Я очень хочу.

Я буду жить. Помоги нам… Помоги!

Она снова опаздывала, как на площади. И снова воздух казался плотным, тело слабым, а человек, стоявший перед ней — горой, о которую разобьется и волна, и ветер, и Эльина вялая ладонь.

— Морхай. — Голос совсем не женский, чужой. — Они…

Удар под дых выколачивает любые слова, а влажная формалиновая рука закрывает и рот, и нос. Вторая же, вцепившись в горло, сдавливает. Трещат под нажимом хрящи, и стена бьет в обожженные лопатки. Сколько силы в старом хан-каме.

— Заткнись, тварь.

Я жить хочу. Но не так, не так… Я больше не бью в спину. Я не позволю…

Переломанный мир возвращается на место. Морхай меч не убирает, умница. Тянет за ворот, облегчая себе дыхание, открывая веснушчатую шею и родинку у самого основания, лиловое пятно на бледной шкуре. Но меч, меч… Услышал? Догадался? Молю, Морхай, ты же тоже хочешь жить!

Пожалуйста…

Он понял. Кажется, понял, выставил оружие, прыжком оказался у стола, на котором… лежал? Лежала? Я, он или мы? Нет, не туда смотри! Какой же…

— Ты, отпусти ее.

— Забудь о склане, мой дорогой друг, она сделала свое дело, спасла кагана, — хан-кам не разжал захват. — А для тебя, Морхай, у меня есть важное дело. Пропажи находятся неожиданно.

Морхай, не смей оборачиваться! Не думай даже! Сначала ударь. Ты же всегда сначала бьешь, а потом… Потом поздно уже. Рыжая девка в белом платье и с дырами вместо глаз. Просто девка, чего ты так выпялился? Развернись и бей!

— Ярнара? Что ты здесь…

Нож вошел в шею точно над родинкой. Широкое лезвие, тяжелая рукоять, до которой Морхай почти дотянулся. Почти выдернул. Почти успел ответить ударом на удар. Но споткнулся, теряя равновесие, завалился на стол и захрипел.

— Ирджин, заткни его, быстро, — приказал Кырым. — И вход, вход!

— Не смей! — завизжала девица.

Её просто выпихнули в ту же дверь, откуда она и появилась. Прочь из белой-белой комнаты, где на каменном столе в заботливых руках хан-кама умирал каган Ырхыз.

Ирджин положил нож к инструментам и накинул на затихшего Морхая серую тряпку.

— Потерпи, мой мальчик, — мягко произнес Кырым, отпихивая склану.

Та повалилась на пол, а хан-кам присел в изголовье Ырхыза, вынул откуда-то широкий гребень и принялся расплетать ритуальны косы молодого кагана.

— Потерпи, раз уж так получилось. Я иначе хотел, тебе не было бы больно. Просто очень глубокий сон. Но приходится работать, как есть, здесь и сейчас… В произошедшем есть своя польза: пусть ищут врага вовне. Пусть ловят бродячую собаку за облезлый хвост и радуются, поймав. А они поймают, обещаю тебе. Поймают и казнят. Ты был бы доволен.

Перепачканный кровью гребень лег рядом с распушенными прядями. Кырым наклонился совсем близко.

Ненавижу! Я тот, который есть, ненавижу его и беспомощен в этой ненависти. Больно! Почему опять больно, ведь перестало же?! Почему… когда… Морхай — несчастный глупец, но я-то знал, чего ждать… а он… снова больно.

— Я позабочусь о тебе, мой мальчик. — Голос из колодца. Мы на дне, он вверху. Стены скользкие, каменные, живые. Стены вздыхают, спуская звуки вниз, и сжимаются, как сжимается сейчас артерия, лишенная крови. Стены запирают нас внизу, а надо вверх! Выбраться!

— Комше, Всевид, комше…

Скачет всадник по степи, нахлестывает коня камчой из человечьих волос да приговаривает:

— Здравствуй, каган! Погляди на коня моего. Тебе привел.

Не садись!

— Хороший конь, ассс! Быстрый, что ветер, ассс! Выносливый, что смерть, ассс! Хоть десятерых на хребет, хоть сотню, хоть тысячу возьмет и даже не споткнется. А уж как пойдет…

Прыг-скок, удар копыт — и огонь обнимает стаю кораблей.

Скок-прыг, подковы впечатываются в землю — и занимаются дальние кварталы смутой, толчется народ, давит друг друга, кричит:

— Бей кашлюнов!

Прыг-скок, дрожит земля под Наиратом, дымят Понорки, питают жаром Острова. И идут, спешат друг к другу волны: одна несет жеребца на киновари, другая стелет лазурь под птичьи крылья. Вот-вот столкнутся, сметая друг друга.

Скок-прыг, и сливаются волны, одним валом идут к границам людского моря, одним кулаком, который вот-вот разобьется о гору. Или гору разобьет, перехлестываясь яростью на бездымную половину.

А всадник знай себе хохочет:

— Садись, каган, на славного коня. На таком на Последний Курултай идти надобно!

Не смей. Не верь. Стой!

Но звенит серебряное стремя, свисают с него вместо конских хвостов косы девичьи, а в них — золотые бубенчики каганари птичками поют, заливаются. Манит седло высокое, алым знаменем застланное, в руки поводья просятся, да плеть сама над костлявыми ребрами замах берет.

— Не обманул я тебя, каган? Хороший конь? Бери его. А я лицо твое возьму.

И вправду череп мясом прорастает, кожею, волосами светлыми. В нижней распустившейся губе кольцо серебром блестит, и глаза, в глазницы севшие, знакомой синевой улыбаются.

— А он и вправду на меня похож, — говорит на прощанье всадник, сошедший с расписного потолка. Смеется и толкает в грудь, опрокидывая в темноту. — Аджа!

Где-то в глубине судорожно сжалось и больше не раздалось сердце.

Страшно.

Но я, Элья Вед-Хаальд, разделившая чужую смерть, заблудившаяся в чужом теле, вопреки всему хочу сохранить жизнь.

Триада 4.2 Бельт