Ничего личного. Дилогия (СИ)

Охранники, которые стояли возле покосившегося домика, даже не дернулись с места. Или они не ждали никого, или были уверены, что и не мог никто преодолеть переправу в это время, но даже не взяли в руки ружей, чтобы остановить наглецов и хотя бы стребовать с них пошлину. Так и стояли, провожая взглядом ползущий мимо вездеход.

— Отлично, — прошептала Лента, — А то я уже было начала думать, что у Пса вовсе все схвачено.

Коркин осторожно размял руки, шевельнул пальцами ног, похлопал глазами и повернулся к Ярке. У нее был красный нос, и капли растаявшего инея висели на волосах.

«Как ты?» — спросили испуганные глаза.

«Нормально, — ответил взглядом Коркин, — А ты?»

«И я нормально», — Улыбка тронула потрескавшиеся от холода губы.

«Вот и поговорили, — подумал Коркин, поворачиваясь вперед, — Айв самом деле — чего зря болтать-то?»

Час проходил за часом, вездеход натужно урчал, а Коркин все не мог стряхнуть напряжение и думал, что, может быть, именно эти дни и часы самые счастливые в его жизни… Еще бы передохнуть хоть немного. Ну хоть денечек. Хотя бы до завтрашнего утра. Хотя кто его знает: пять дней прошло с тех пор, как вырезали ордынцы Поселок. А если бы эти пять дней Ярка сидела в его доме в Квашенке — не сошла бы она с ума наедине со своим горем? Или она так и так сошла с ума? Конечно, сошла! А с чего бы она приросла к нищему скорняку? Только от безумия. И он от безумия к ней прирос, потому как по такой жизни каждая минута последней может стать. Оба сошли с ума. Коркин повернулся, поймал задумчивый, тревожный взгляд Ленты и посмотрел на Ярку. Она устало улыбнулась.

«Ну и пусть», — подумал скорняк.

32

Утро выдалось холодным. Филе даже приснилось, что вездеход все-таки застрял в ледяной пленке и отряду пришлось выбираться через заднюю дверь. Мешок мальчишки примерз к полу, он пытался его оторвать, повторяя про себя: не дышать, не дышать, не дышать, — но пальцы заледенели и не слушались, только стучали о пол, о ледяной мешок, об огрубевшую одежду. Отстукивали, словно трещотка над трактиром Хантика в сильный ветер.

Филя поежился, разлепил глаза и тут же разглядел в клочьях утреннего тумана громаду вездехода, Коббу, который сменил на посту Рашпика, Ярку, суетящуюся у котла, из которого поднимался пар, и Пустого с Лентой. Они сражались друг с другом палками. Пустой плавно и медленно двигался по серому камню, а Лента прыгала, скользила вокруг него, била сверху, снизу, сбоку, подныривала, делала ложные финты, но пробить спокойную и уверенную защиту не могла. А вот сам Филя против такой атаки не продержался бы и секунды. Это вот с этой самой неугомонной и шустрой старик Сишек сражался на равных?

— Да ну тебя, — наконец угомонилась Лента и отбросила в сторону палку, — Почему не нападаешь сам?

— Ты и сама знаешь, сколько раз я мог тебя достать, — пожал плечами Пустой.

— Сколько захотел, столько бы и достал! — раздраженно плюнула Лента, — Кто тебя учил драться?

— Не знаю, — усмехнулся Пустой, — Скажу после девятой пленки.

— Его учили драться аху, — заметил Кобба, — У механика великий меч аху, но умение с мечом не передается. А в движениях он показывает школу лучших мечников Киссата. Хотя и тут непохож на них. Мастер меча аху никогда не снизойдет до соперника — он уничтожит его одним ударом. Он направит все свое умение даже на безвольного и слабого противника. Он не огибает случайности судьбы, он сокрушает их. А вот механик скуп на умение. Я так и не понял глубины его мастерства. Даже тогда, когда он сражался с тем переродком. Ведь ты вовсе не вырывал из когтей судьбы свою жизнь, Пустой? Ты даже позволил себе выбирать, как поразить костяного урода!

— Ты быстро смотришь, — заметил Пустой, стирая капли пота с плеч, — Да и мечом владеешь неплохо, хотя я видел только одно или два движения в твоем исполнении. Годы занятий требуются, чтобы научить таким движениям. Неужели обычного стражника твоего мира так долго учили обращению с мечом? Не слишком ли велика роскошь? От стражника требуется совсем иное.

— Что ты можешь знать о моем мире? — нахмурился отшельник.

— Ничего, — ответил Пустой, натягивая рубаху, — Я и о своем ничего не знаю.

— До девятой пленки, — напомнила Лента.

— Что — до девятой пленки? — высунул из машины заспанную рожу Рашпик. — Подождите! Надеюсь, вы не о завтраке? Мы еще шестой не миновали!

Из тумана показался Коркин с охапкой хвороста. За ним, пощелкивая, брел Рук. Из пасти его свисала змея.

— Спас меня, — заметил скорняк, — Ящер меня спас. Эта штука как стрела выстрелила из-под камня. Я и шевельнуться не успел, и вдруг щелк — Рук держит ее в пасти! А до него было шагов пять. Вот уж всегда числил собственного зверя неторопливым увальнем!

— Да, — кивнула Лента, глядя, как расположившийся недалеко от вытаращившей испуганные глаза Ярки Рук начал расправляться с зеленоватой добычей. — После укуса этой штучки ты не прожил бы и секунды. Так и знала, что уши ты с утра не включил. Я ведь говорила: прежде чем подбирать хворост, набрать камней и в каждую веточку предварительно бросать камень.

— Говорила, — опустил голову Коркин.

— Ярка, — развела руками Лента, — этот парень только что, в силу собственной неразумности, едва не оставил тебя в одиночестве.

— А другая нечисть тут есть? — спросил Рашпик, вылезая из машины и пробираясь мимо похрустывающего змеей Рука к котлу, — Я вот не решился спать на воздухе. Мало ли кому захочется поживиться мякотью крепкого здоровяка! Что мы варим?

— Кашу, — надула губы, косясь на Коркина, Ярка.

— С сушеным мясом и на ореховом масле, — с чмоканьем определил Рашпик, — К ней бы еще моченых стручков степного гороха, да горячую лепешку с сыром, да долбленых орешков с медом! И кружечку вина! Пустой! Обычно в конце пути старший ставит воинам угощение.

— Ты, что ли, воин? — хмыкнула Лента, затягивая на поясе Ремень, на котором висели все те же три клинка.

«Каменный!» — удивился Филя, разглядев средний.

— Ну какой-никакой, а с ружьем и с понятиями, — проворчал Рашпик, — И не сбежал от механика, как тот же Рой– наг или там Файк. И даже не обделался ни разу, а мог, кстати. Ладно. Я сейчас. А водички тут нет?

Рашпик заковылял в туман, а Филя наконец поднялся, потянулся и свернул одеяло, постеленное на охапку прошлогодней травы. Кто ж вчера ее для него нарвал? Кажется, Коркин. А еще вчера Филя успел собрать лед из лопнувших глинок и сложить его в котел. Неужели и вправду другой воды нет?

— Вода будет позже, — словно услышала его мысли Лента, — Я с вечера тряпки разложила на капоте — бери любую, вытирай лицо. Они мокрые от росы. Тут другого способа добыть воду нет.

— Чего тут еще интересного? — спросил Пустой, присаживаясь возле проводницы на глыбу известняка. — И почему мы все-таки не боимся ордынцев и собачников?

— Пока не боимся, — хмыкнула Лента и подняла с земли длинный, с ладонь, шип, у основания которого торчали колючки поменьше. — Сколько мы с вечера этой дряни из колес вытащили? За тысячу. Хорошие колеса у твоей машины, Пустой. На обычной машине на эту равнину не суются. И уж тем более на лошадях. Нет, дальше есть дорожки и почище, но мы-то встали сразу за полосой колючки, да и с водой тут не очень, так что сюда конница не пойдет. Да и нет у собачников нахоженных троп в эту сторону.

— А куда есть? — спросил Пустой.

— К шестой пленке есть, — ответила Лента. — Она самая сладкая.

— Сладкая? — не понял Филя, ежась и от утренней прохлады, и от холодной мокрой тряпки.

— Сладкая и опасная, — кивнула Лента. — Многие погибли в ней, хотя что там? Ширина-то у нее всего шагов пять. Зато за нею… Считай, вся Морось кормится тем, что растет между шестой и седьмой пленками.