Жанна дАрк из рода Валуа. Книга 1

– Ты только ничего не говори, – попросила Жанна, когда Рене подъехал. – Я хочу сама, как умею… Ладно?

Юноша с сомнением осмотрел овраг, прикинул расстояние. Не так уж широко с точки зрения опытного всадника, но для первого раза довольно опасно.

– Может, сначала всё-таки я, – предложил он.

– Нет, нет!

Жанна пятками подтолкнула лошадку на разгон и, уже на полном скаку, крикнула:

– Со мной ничего не случится! Не может…

Она уверенно и в нужный момент пригнулась и подалась вперед. Сжав ногами бока лошади, приподнялась над её спиной, слегка отпустила поводья и на всё время прыжка мгновенно сжалась, подобралась, превратившись в какой-то спинной нарост, неотделимый от лошади. И так же мгновенно потом, когда очутилась на другой стороне, распрямилась, выровнялась, раскинула руки и понеслась по блестящей траве, словно не скакала, а летела, подхваченная невидимыми ладонями воздуха…

Шумно и с облегчением выдохнув, Рене тронул поводья, чтобы прыгнуть следом, но тут ветерок донёс до него счастливый, совсем ещё детский, смех Жанны и молодой человек замер.

Только теперь дошло до него, в какую бездну хотят они отправить эту девочку. Они – благородные господа – направляющие её волю, как стая волков, которая гонит жертву туда, где она вернее всего погибнет. «Ради спасении Франции», – твердила его мать, и Рене соглашался, понимая, что цель слишком огромна и многое оправдывает. Но почему-то солнечный день померк в его глазах. Словно невидимая рука поднимающейся войны вытянулась из-за его спины и накрыла костлявой ладонью и этот мирный луг, и резвящуюся на нём, как мотылек, Жанну.

– Немедленно вернись! – закричал Рене изо всех сил.

Ужас и стыд вдруг превратили обычный овраг в оскаленную ухмылкой пасть. И то, что Жанна послушно развернула лошадку, готовая снова через неё прыгать, усилило ужас до полного оцепенения. Кричать «остановись!» было и поздно, и глупо. Оставалось только смотреть. Но не на Жанну, потому что невозможно, а на копыта её лошади. Так было легче и почти не страшно, если не думать…

– Ну, что?! Видел?!!! Я же говорила!

От радостных воплей зазвенело в ушах.

Жанна подскакала к Рене и завертела у него перед носом ладошками, которые, будто сами по себе, искрились солнцем.

– Ты видел?! Видел? Нет, ты видел, как я перескочила обратно?!!!

Она буквально захлебывалась радостью, и Рене смог, наконец, вздохнуть, чувствуя, как уползает темная костлявая рука, снова давая ему доступ к светлому дню.

– Я же совсем не держалась, Рене!!! Я, как будто перелетела! Сама!.. Ты это видел, а?! Скажи, видел?!

– Ты с ума сошла, – выговорил он.

– Нет! Просто со мной ничего не может случиться, поэтому я всё могу!

Глаза их встретились, и взгляды сцепились, как руки двух путников, идущих с разных сторон к одной и той же цели.

– Рене.., – прошептала Жанна. – А вдруг, это я…

– Нет!

Конь под юношей закрутился и задёргал головой, не понимая, чего хочет всадник, так беспорядочно дергающий за поводья.

– С чего ты взяла?!. Я понял, что хотела сказать.., но нет! Нет!!! Почему, вдруг, ты?!

С поводьями удалось, наконец, разобраться, и Рене, не дожидаясь ответов, поспешил прочь от проклятого оврага.

– Я хорошо стреляю, умею бросать копьё, и меч в моей руке держится крепко, – летело ему в спину.

– Нет!

Господи, слышала бы его сейчас мать! Она бы отреклась, прокляла, не поверила бы, что это говорит он…

– Ты ещё многого не знаешь, Жанна!

– Рене…

Тихий голос удержал его, как накинутая петля. Молодой человек остановился и оглянулся с тоской.

Уже по тону было ясно, что прежней власти старшего над этой девочкой он больше не имеет. С чёртова луга на той стороне к нему вернулась повзрослевшая девушка. И сейчас она скажет то, с чем ему придется жить до конца своих дней, сгорая от стыда…

– Мне не надо много знать, Рене. Только что я поняла главное.

– Что же?

– Если не я, то кто?

Нанси

Три письма лежали на столе.

Ветерок, веявший из раскрытого для тепла окна, слегка шевелил шнур с обломком печати, свисающий с одного из них. И Карл Лотарингский, который уже около часа задумчиво барабанил пальцами по столу, смотрел на раскачивания этого шнура, как завороженный. Три письма, по нескольку раз перечитанные, свёрнутые и аккуратно разложенные им, как грани треугольника из трактата о магии фигур, где одна грань прошлое, другая – настоящее, а третья – будущее. Все расположены друг к другу под определенным, неизменным углом, и все отражаются друг в друге под этим углом так, что в каждом намешано и от того, и от другого…

Письмо-будущее касалось его дочери, Изабеллы. Оно пришло из Бурже, но подписано было не мадам Иоландой, как можно было ожидать, а её дядюшкой, герцогом де Бар, и новости содержало крайне приятные. Похоже, судьба старшей дочери Карла неплохо устраивается…

Матримониальные планы относительно Рене давно закрадывались в голову Лотарингского герцога, и он бы не колеблясь отступил от данного когда-то слова, не выдавать дочерей за французов, будь молодой человек первым сыном и наследником своего отца. Впрочем, Карл и на это бы глаза закрыл – мальчик проявил недюжинные способности, как в общих науках, так и в делах приората, и, по словам тех, кто его экзаменовал, вполне готов и достоин занять почетную должность в шаге от магистра. Но герцогу требовался преемник, не только посвящённый в тайные мистерии, но и облечённый достаточной светской властью, чтобы отстаивать в нынешние тяжкие времена интересы Лотарингской империи, созданной с таким трудом. И вот, кажется, всё счастливейшим образом разрешалось! Щедрое предложение епископа Лангрского, внешне довольно неожиданное, но, по сути, вполне объяснимое, решило проблему так, что довольными оставались все заинтересованные стороны. Земли де Баров издревле входили в состав Лотарингии, так что теперь, женившись и получив это герцогство, Рене делался лицом имущественно заинтересованным в дальнейшем процветании области, а также владетельным князем с правом набирать собственное войско и заседать в Королевском совете. Таким зятем не погнушались бы даже дяди и кузены короля, желающие укрепить собственные территории, а уж Карлу Лотарингскому, кажется, сам Господь велел немедленно браться за перо и писать в Бурже о своём безусловном согласии.

Но он не спешил.

Не спешил, потому что существовало и два других письма – письмо-«настоящее» и письмо-«прошлое» – и следовало все действия совершать очень осторожно, чтобы без потерь пройти по тонкому лезвию того меча, которое отделит нужное от ненужного.

Письмо-«настоящее», то самое, на котором покачивался гипнотизирующий герцога шнур с обломком печати, было подписано дофином Шарлем.

Скупо и, вроде бы без особых эмоций, Шарль сообщал Карлу Лотарингскому, что войска герцога Бургундского захватили Париж, беспрепятственно войдя в город через ворота, открытые предателями из числа горожан. Резня, которая началась после этого на улицах и в домах, не имела ничего общего с теми, якобы, благородными побуждениями, которыми Бургундец себя оправдывал. Его солдаты так яростно избавляли город от «арманьякской заразы», что под угрозой оказалась жизнь и самого дофина, которого рыцарь Дю Шастель вынес из Лувра, завернутого в одеяло, при посредничестве камергера короля Раймона де Виллара. Рыцарей и горожан, пытавшихся защищаться, либо резали без разбора, как свиней, прямо на улицах, либо выбрасывали из окон их домов под дубины радующейся разбою черни.

С помощью городских старшин дофину удалось скрыться в Бастилии и закрепиться там с несколькими верными людьми. Оттуда, со стен крепости, особенно хорошо было видно, что вторжение герцога Бургундского более всего напоминало военный захват, когда город отдаётся на разграбление и поругание. «Скорей всего, и сама Бастилия подвергнется осаде по всем правилам военного похода, – писал дофин, – но я не теряю надежды выбраться отсюда невредимым, и тогда возмездие не заставит себя ждать. Крики „Долой приспешников Арманьяка!“, которые звучат здесь повсюду, приравнены нами к государственной измене, поскольку наш венценосный отец всегда благоволил графу. А бунт черни, взбудораженной герцогом Бургундским, сродни тому, что случился в годы правления нашего прародителя, Божьей милостию короля Шарля Мудрого…»