Портреты Пером (СИ)

– Ну, убивать точно не станет… а наказание ей не повредит. Заодно, если наказание будет травмоопасным, я получу к ней доступ.

– Нет, – Арсень покачал головой, глядя на дверь. – Речь идёт о той, которая разрушила его жизнь. О той, которая стала причиной гибели семьи. У пацана мать умирала на глазах, кровью истекала. Семь лет в тюрьме, ещё и Кукловод… Он её убьёт.

– Думаешь, узнает? – Как Джим ни старался на Арсеня взгляд не переводить, но теперь – посмотрел. – Разве что записи с камер просмотрит. А конкретно – запись вашего фракционного собрания.

– Узнает. Я уверен.

– Ну, если прикинуть последствия… – Джим перехватил запястье подпольщика горячее, глянул на время. Минут двадцать свободных у него ещё было – с учётом того, что он так и не пообедал. – Да, убьёт. Последователи останутся без главы. Притихнут, кстати, и надолго… А следствие, думаю, Билл и без живого подозреваемого завершить сможет. Единственное – саму её мне жаль, она, в сущности, неплохая. Когда адекватна.

– Да, – Арсень мягко высвободил свою руку из его пальцев, – но я это всё к предупреждению Леонарда. Нельзя, чтобы в доме кто-то умирал.

– Если Джон узнает, мы ничего сделать не сможем. Пока что единственное, что мы можем – поменьше говорить о… её прошлом.

Джим поднялся. Пальцы всё ещё хранили тепло арсеневского запястья.

На обед минут пятнадцать

Идти надо

– Промять тебя я всё ещё собираюсь, – он проверил содержимое сумки. Для массажа требовался крем и что-нибудь из масел, разогревающее. – Когда смогу застать?

– Здесь буду, рисовать. – Подпольщик пожал плечами. – До вечера.

Когда из кипы бесполезных, притащенных парой особенно ушлых последовательниц, бумаг выпал плотный лист, Алиса не придала ему значения. Лист и лист.

Мельком глянула – рисунок. Обычный рисунок. Нарисован Арсень, его сладкая компания, ничего особенного.

Где были её глаза?

И только сейчас, лёжа с Мэттом, перебирая на неизвестно какой раз бумаги, она снова на него наткнулась. И – хватило же ума, почему раньше не хватило? – прочитала подпись, в самом уголке, каллиграфическим почерком.

John Fall

John… Fall…

Перед глазами – кадрами, бешеными, прыгающими в обрамлении жадных языков пламени – мальчик.

Подросток.

Чёрно-белая фотография, оживает, смотрит на неё пустыми глазами.

У мертвецов пустые, жив, жив!!!

Смотрит на неё живыми глазами.

Элис рванулась из груди, опаляя щёки, выламывая – почти слышится хруст – рёбра.

Женщина, красивая женщина в луже крови.

Мальчик – лет восемь, в луже крови.

Мужчина – пиджак клетчатый, английская шерсть – в луже крови.

В пальцах Алисы Элис Элис? Алисы? Элис – холод пистолета. В сумку – пистолет, не удерживают пальцы, падает. Некогда поднимать. В руки из сумки – бензин, бутылка, но не успела.

Сзади – шум.

Бежать, бежать.

И уже из укрытия наблюдать, как в дом входит пожилая парочка. Потом – констебли. Столпились соседи, и мальчика – четырнадцать – вывели из дома в наручниках.

Алиса потом спрашивала у соседей.

Проезжала рядом на велосипеде, остановилась.

Женщина с короткими светлыми волосами – у забора, прижимала ко рту кружевной платочек.

Алиса стукнулась плечом о забор.

Её трясли за плечо.

Её трясут за плечо.

– Элис, Элис, девочка, – на плече тёплая рука Мэтта. Голос – над самым ухом, как долго он зовёт её? – Элис, что? В порядке?

Рвётся Элис.

Наружу, к каллиграфической подписи, к медальону с фотографией из газеты – четырнадцатилетний мальчик – к крови, к огню, огню…

Оттолкнуть Мэтта – опора потерялась, кровать одноместная. Алиса падает на пол, ударяется плечом – не больно, нет, страшно.

Сознание обливается потом, кровью, сознание обливается бензином, горит в жадных языках пламени-Элис.

Элис оттаскивает Алису острыми коготками.

– Нет, нет!!! – крики как сквозь толстый слой ваты, – нет, уйди!!!

Не пускать Элис, нельзя давать волю Элис – Элис подожжёт дом, что угодно сделает, чтоб закончить начатое.

– Нет, уходи!!!

Нельзя Элис

Кровь, огонь

– Убери свои руки!!!

Когтями царапает лицо

Тащит за руку, внутрь, во тьму

Джон Фолл

Ну почему сейчас?!

– Почему он?!

Мешается перед глазами: пылающие мысли, когти Элис, оскал Элис, собственные крики, твёрдый пол под плечом, кровь и огонь.

Мэтт приходит не сразу. Сначала – краем сознания улавливается – поднимает листок с пола, потом садится рядом. Прижимает её к себе, не даёт брыкаться, бормочет что-то.

И вот – Алиса победила победила уже прижимается к его груди, давится рыданиями. А Стабле слушает её бессвязный монолог, гладит по волосам. Молчит.

– Четырнадцать было, – говорить тяжело, не говорить невыносимо – пусть хоть слова отгородят её от себя, – первый раз – ребёнка. Ребён… бён… – рыдания, – Мэтт… – и, шёпотом, – понимаешь? А Элис… нельзя так… она убьёт, только я… не дам.

Грудь – широкая, тёплая, пахнет землёй и горьковатым чем-то. Руки – окольцевали, и спокойнее гораздо в них, уткнуться носом в грудь, и легче.

– Значит, Фолл… – Мэтт негромко, скорее с собой. – Тот самый, что ли? Фолл, да… Учитель, значит… Я-то думал, ему хотя бы сорок есть.

– Я не дам, – Алиса его не слышит. Главное сейчас – не слышать себя, поэтому она говорит без остановки и не может слушать Мэтта. – Не дам, нельзя… сколько угодно… в руках держать буду… не будет огня, Мэтт, не допущу, крови не будет…

– Не будет, да… – он гладит её по волосам, успокаивая. – Тихо, тихо… всё будет так, как захочешь, м? Так?

Алиса кивает только, бормоча что-то невнятное.

Рисунок лежит рядом, освещённый неверным, мутно-жёлтым светом ламп.

Детский крем, камфорное масло – одолжила Дженни. Когда узнала, что это для Арсеня, улыбнулась и сказала:

– Для него – что угодно.

И пошла шуршать в тумбочке, разыскивая необходимое.

– Ну да, если у него будет остеохондроз, будем все страдать, – Джим, покивав, прослеживал глазами её тоненький силуэт. Прав Арсень. Дженни меняется, даже не так – её ломает. Но кого не ломало бы?

Теперь и крем, и масло покоились в его медсумке. Поигрывая застёжкой – непроизвольно, чтоб занять пальцы, – Джим отворил дверь арсеневской комнаты.

– Где Джек? – спросил с порога.

Арсень лежал поперёк кровати. С одной стороны – босые ноги, с другой – лохматая голова свесилась, – и чиркал на листке, разложенном на полу.

– Их… – он смял рисунок, кинул под кровать и резким движением сел, – величество брезгует нашим обществом. Спелся после обеда с Нэт, разбирают какую-то схему.

– А ты как вырвался?

Стараясь не глядеть на потягивающегося подпольщика, Джим прошёл к тумбочке, достал тюбик крема. Всё это – под внимательным взглядом Арсеня, аж кожей ощутимо.

Если дам себе волю…

Нет. Арсеня нужно промять.

– А я сказал правду, – подпольщик широко ухмыльнулся. Теперь он сидел по-турецки, руками обхватив костлявые ступни. – Сказал, мол, так и так. Доктор Файрвуд обеспокоен моим позвоночником и намерен принять меры.

– Джека я тоже потом промну. Толстовку снимай и попой кверху, – Джим выдавил на ладонь небольшое количество крема. Теперь нужно было справиться с бутыльком масла – капнуть не слишком много. – Вы, доблестные рыцари швабры, взяли моду по ночам в майках разгуливать.

– Ну так Билл же…

На заднем плане Арсень показательно подвывал и хватался за спину, стягивая толстовку и укладываясь поудобнее. Джим заставлял себя не смотреть – у его ненаглядного была удивительная особенность выводить его из спокойного состояния. Разными способами.

– Билл не заставлял ходить вас в майках, я думаю.

– Заставлял. – Голос Арсеня звучал глухо, оттого что он уткнулся носом в подушку. Когда повернул голову, слова стали намного понятнее. – Заставлял, точно говорю. Не смейте, говорил, патрулировать в штатском. Кого не в майке увижу…

– Пошлю к Файрвуду на массаж, верно?