Портреты Пером (СИ)

– А как вы их прилеплять-то будете? – спросил на третье испытание. – Стикеры ко лбу хорошо липли, а эти…

– Ну так скотчем, наверно, – протянул Рич. – Или ещё можно сидеть в шапках и прикреплять скрепками на них. Да придумаем. А ты тоже приходи, кстати.

– Ну, может.

Когда подпольщик ушёл, осчастливленный некоторым количеством найденных чистых листочков, Арсень вернулся на свой подлокотник.

– Он тебя не заметил, конспиратор. Можешь вылезать.

– Не хочу. – Джим снова его обнял. – Мне и тут хорошо.

– Играть пойдёшь?

– Нет. Проведаю плесень, составлю реестр имеющихся реагентов… Да мало ли работы? Я сегодня хочу тихого вечера.

– Ну-у-у блин… А вот я схожу, пожалуй. – Подпольщик вздохнул. – У тебя есть, на чём и чем пару строк черкнуть?

– Так стащил бы одну из найденных бумажек…

Тихо вздохнув, Джим отлепился от тёплого подпольщика и потянулся к своей сумке. Бумаги там предсказуемо не было – бинты были, ткань была – поэтому он открыл записную книжку на чистой странице и протянул погрызенный карандаш.

– Угу, щас всё будет.

Некоторое время Арсень строчил, пристроив книжку на коленке. Когда карандаш источился, вытащил из своей сумки нож, заточил кое-как. Стружки нетерпеливо смахнул в камин. Принялся писать дальше.

Минуты через три протянул Джиму записку.

В этот раз вообще было что-то странное. Кукловод сам меня перевязывал. Он так уже делал, конечно, но с другим оттенком, что ли. В этот раз он вдоволь нанюхался моих старых бинтов и заявил, что в моей крови то ли запах, то ли вкус сути жизни, как-то так. А когда я спросил, что он думает по поводу отмены Фоллом моего статуса Пера, ещё и рассмеялся. Причём он смеялся как человек. Как могли бы ты или я в присутствии тех, кому доверяем. Я ушам своим не поверил в начале. Улыбался мне, сказал, что Перо делают не они, а вроде как я сам себя делаю, потому слова Джона просто чушь. И потом, пока 2 суток шли, тоже иногда улыбаться начинал. Не как маньяк. Вот, короче, может, тебе интересно это будет

Джим пробежал написанное глазами. Это было интересно – как будто и вправду Кукловод начинает очеловечиваться благодаря портрету. Или верит в то, что очеловечивается, и посредством самоубеждения начинает развивать у себя черты помимо кукловодческих. Кивнув, Файрвуд спрятал записку в карман. Это в любом случае следовало несколько раз перечитать, а потом сверить догадки с источниками.

– Да, интересно, спасибо. – Док снова откинулся на спинку кресла. – Хотя… с тобой вообще легко расслабиться.

– Да, да. Я весь такой… Эх. – Арсень снова привалился к нему и упёрся подбородком в макушку. Потом выдал глубоко размышлительным тоном: – Джим, а Джим, а вот если я вымоюсь и на игре задерживаться не буду, мне кроме кресельных поцелуев что-то перепадёт, или ты садист?

– Арсень, если ты вымоешься и на игру не пойдёшь, тебе даже раньше перепадёт, – Джим, не удержавшись, пощекотал его щетинистый подбородок. – А уж если побреешься, я тебя в дверях изнасилую. Хочешь?

– Блин, ты всё-таки садист, без всяких «если», – хмыкнул Арсень. – Уговорил, не пойду. Только я тебя поймал на слове – изнасилуешь, и именно в дверях. Иначе не согласен.

Он встал, подобрал с пола сумку. Небрежным движением ладони взлохматил волосы Файрвуда.

– Пошёл репетировать вопли «спасите» и «чести лишают», – последнее он честно постарался пропищать. Вышло плохо. Ну или девушка, которую он изображал, курила лет двадцать без продыху.

Джим обернулся, проводив подпольщика до двери долгим насмешливым взглядом.

Арсень, негодяй, у самой двери ещё и задницей повилял. На пороге уцепился за косяк пальцами. Томно проскользил ими по дверной раме.

Да уж…

Лабораторные исследования на сегодня явно отменялись.

====== 21 – 22 марта ======

Арсений завалился в комнату Джима без двадцати десять – вымытый, выбритый, и даже успевший сыграть пару раундов в гостиной. Насиловать его, правда, не стали, но он не расстроился. Попричитал на тему загубленной щетины и утянул Джима в кровать.

Около двух ночи Джим отрубился. На нём и отрубился – поцеловал в последний раз, придавил собой к кровати, уткнулся в плечо и засопел.

Арсений полежал так немного, затем осторожно выполз из-под Файрвуда. Бесшумно оделся. В комнате было тепло, свет лампы освещал край кровати. Джим во сне дышал спокойно, растрёпанные волосы спутанными прядями рассыпались по спине, плечам и подушке.

Опустившись у кровати на колени, Арсений слегка потянул его руку. Джим чуть нахмурился, но не проснулся.

Тихо выдохнув, Перо ещё немного подвинул его руку, так, чтобы свешивалась с края кровати. Окинул взглядом в целом, фиксируя позу.

Хорошо

Чуть закусил губу. Нахмурился.

Потянулся за сумкой. Сжав зубы и не спуская глаз с Джима, запустил руку в отдельный внутренний карман. Осторожно, стараясь вообще не шуршать, извлёк альбом с заложенным в нём заранее заточенным карандашом.

Привычно: под рукой паутинно разрастаются линии сначала едва уловимыми, волосяными чёрточками, затем зримее, явственней.

Зубы стиснуты. Карандаш вгрызается в бумагу.

Не реагировать на внешний мир. На звуки, запахи. Должен остаться только свет, только линии ощущения смерти

Это не сон, нет. Не простыня на смятой кровати, будущий саван.

Такой, как у Эрики.

У других марионеток.

Больно. Прикусил губу до крови, во рту теперь солоноватый привкус. Пальцы вцеплены в карандаш. Взгляд мечется – от рисунка к натуре. Прыгает. Не может держать дольше трёх секунд.

Это не спокойные полутени от абажура прикроватной лампы, а мерцающие отблески огня.

Не расслабленно полусогнутые пальцы, а застывшие, скрюченные смертью.

Карандаш яростно шуршит, рассыпая в прах грифель. Штрих быстрыми, почти геометрическими пластами, шероховатый объём. Вытянувшиеся тени под закрытыми веками, у крыльев носа. Резче очертившиеся складки у губ. И не так выражена морщинка между бровей.

Мёртвые не хмурятся спящие

Этого всё равно не будет, но ему нужно.

От рисунка пахнет тяжёлой масляной краской. В неё, как в застывающую кровь, погружаются пальцы.

Внутри спазмом стискивает и сдавливает горло.

Смерть факт в каждом штрихе. Рука трясётся. Штрих сбивается. Последнее, складки на одеяле – не выходит. Коверкает рисунок. Альбом выпадает, на пол, следом карандаш.

Задыхаясь – колотит, не вдохнёшь нормально – на четвереньках на ту сторону кровати. Стянуть скрюченными пальцами одежду, забраться. Прижаться, заграбастать поближе к себе. Зарыться носом в спутанные волосы, судорожно поцеловать в тёплую шею. Убедиться, удостовериться в факте существования.

Жизни.

Дрожь сотрясает тело, удивительно ещё, как не разбудит, руки стискивают знакомое тепло.

Нет в страшном сне нет не этот дом не он

Джим во сне чуть возится, переворачивается и придавливает его руку. Дышит глубже: теперь точно не разбудишь.

Запах краски медленно отступает. Бушующий огонь меркнет, оставляя мягкий свет прикроватной лампы, вместе с ним утихает дрожь.

Арсений выдыхает. Расслабляется, закрывает глаза, чуть поглаживая Файрвуда по плечу.

Теперь можно уснуть, самое страшное позади.

– Что…

Арсений приподнял голову от подушки, пытаясь разлепить веки. Шум из коридора сделался громче: где-то дальше, ещё не у комнаты, орали и носились.

Наконец, глаза удалось открыть. Темнота.

Лампа погасла

Арсений едва успел перегнуться через Джима и нашарить фонарик в своей брошенной сумке, когда за дверью послышался приближающийся топот; а ещё через секунду Перо направил луч фонаря на распахнувшуюся дверь.

Залетевшая в комнату Кэт, бледная, вне себя, увидела Арсения, лежащего поперёк на Джиме, с фонариком, голой задницей кверху, и замерла на пороге. Фонарик у неё тоже был. Лучи света пересеклись у выхода из комнаты.

– Случилось чего? – Арсений всё-таки сел, отведя свой фонарик в сторону. Файрвуд рядом завозился, просыпаясь.