Булгаков

"ПСАЛОМ", рассказ. Опубликован: Накануне, Берлин - М., 1923, 23 сент. Вошел в сборник: Булгаков М. Трактат о жилище. М.-Л.: Земля и фабрика, 1926 (Библиотека сатиры и юмора). В П. отражена жизнь Булгакова в Нехорошей квартире - кв. № 50 в д.10 по Б. Садовой. Первая жена писателя Т. Н. Лаппа вспоминает атмосферу тамошней жизни: "Вообще дом был знаменитый... Кого только в нашей квартире не было! По той стороне, где окна выходят на двор, жили так: хлебопек, мы, дальше Дуся - проститутка; к нам нередко стучали ночью: "Дуся, открой!" Я говорила: "Рядом!" Вообще же она была женщина скромная, шуму от нее не было; тут же и муж ее где-то был недалеко... Дальше жил начальник милиции с женой, довольно веселой дамочкой...

Муж ее часто бывал в командировке; сынишка ее забегал к нам..." Она также утверждала, что в доме 10 действительно жила женщина, Александра Николаевна Кибель, с сыном Вовкой, однако ее комната была в квартире №34, куда Булгаковы переехали только в августе 1924 г. Кто именно из них послужил прототипом Славки и его матери в П., трудно определить однозначно. Писатель Владимир Артурович Лёвшин (Манасевич) (1904-1984), сын крупного финансиста А. Б. Манасевича, живший в квартире 34 и знавший Булгакова, в своих воспоминаниях назвал прототипом Славки именно Вовку из 34-й квартиры. Однако сын Н. А. Кибель родился 3 февраля 1922 г. и в 1923 г. ему никак не могло быть около четырех лет, как герою П. Скорее всего, Булгаков взял в основу П. житейскую драму Н. А. Кибель, о которой рассказал В. А. Лёвшин: "Молодая миловидная женщина (комната по коридору направо) потихоньку глотает слезы, напрасно ожидая возвращения любимого человека. "Скоро приедет муж!" - говорит она соседке. "Скоро приедет папа!" - обещает она своему малышу". Славку же автор П. списал с сынишки начальника милиции.

В П. отразилась любовь Булгакова к детям, при том, что своими детьми он так и не обзавелся. Т. Н. Лаппа, вспоминая, что ей приходилось делать от Булгакова два аборта, один - в 1912 г., еще до свадьбы, а другой - в конце 1916 или начале 1917 г., не без основания считала: "Он любил чужих детей, не своих. Потом у меня никогда не было желания иметь детей. Потому что жизнь такая. Ну что б я стала делать, если б у меня ребенок был? А потом, он же был больной морфинист. Что за ребенок был бы?" (морфинизм Булгакова описан в автобиографической повести "Морфий"). Вторая жена писателя Л. Е. Белозерская в мемуарной книге "О, мед воспоминаний" свидетельствует:

"М.А. любит детей и умеет с ними ладить, особенно с мальчиками". При этом она рисует трогательную картину, как он успокаивал четырехлетнего Витьку, сына соседки, когда они жили во флигеле во дворе дома № 9 по Обуховому переулку. Происходило это в 1924 г., уже после создания П., но вел себя Булгаков совсем так же, как автобиографический герой рассказа: "Когда плаксивые вопли Витьки чересчур надоедают, мы берем его к себе в комнату и сажаем на ножную скамейку. Здесь я обычно пасую, и Витька переходит целиком на руки М. А., который показывает ему фокусы. Как сейчас слышу его голос: "Вот коробочка на столе. Вот коробочка перед тобой... Раз! Два! Три! Где коробочка?"". Третья жена автора П. Е. С. Булгакова в своем дневнике неоднократно фиксирует самые теплые отношения, сложившиеся между Булгаковым и жившим вместе с ними ее сыном Сергеем Шиловским (1926-1975), а также с другим сыном, Евгением (1921-1957), оставшимся с отцом, Е. А. Шиловским (1889-1952).

Строки, которые разучивают автор со Славкой: "Куплю я себе туфли к фраку, /И буду петь по ночам псалом, /И заведу себе собаку. /Ничего, как-нибудь проживем", - это несколько измененная цитата из песни Александра Вертинского (1889-1957) "Это все, что от Вас осталось" (1918): "Вот в субботу куплю собаку, Буду петь по ночам псалом, Закажу себе туфли к фраку... Ничего. Как-нибудь... проживем".

"ПУТЕШЕСТВИЕ ПО КРЫМУ", очерк. Опубликован: Красная газета (вечерний выпуск). Л., 1925, 27 июля; 3,10, 22, 24, 31 авг. В П. по К. Булгаков иронизирует над путеводителем "Крым" (1925), выпущенным под редакцией М. И. Саркизова-Серазини (1887-1964). Там старательно перечислялись все недостатки Коктебельского курорта, куда направлялся писатель со второй женой Л. Е. Белозерской по приглашению поэта Максимилиана Александровича Волошина (Кириенко-Волошина) (1877-1932). Волошин положительно отозвался о романе "Белая гвардия", и между ним и Булгаковым завязались дружеские отношения. Упоминаемый в П. по К. приятель, приславший автору приглашение в Коктебель, - это Волошин. Он передал через директора издательства "Недра" Н. С. Ангарского (Клестова) (1873-1941) приглашение Булгакову остановиться летом 1925 г. у него на даче. 10 мая 1925 г. Булгаков, поблагодарив в письме за приглашение, спрашивал: "...Могу ли я с женой у Вас на даче получить отдельную комнату в июле - августе?". 28 мая Волошин ответил утвердительно и просил "привезти с собою все вами написанное (напечатанное и ненапечатанное)". Согласно записи в "Домовой книге" Волошиных, Булгаковы прибыли в Коктебель 12 июня, а уехали 7 июля, как сообщала в письме мужу отдыхавшая вместе с ними пианистка М. А. Пазухина. 18 июня она рассказала о том, как Булгаков читал повесть "Собачье сердце" всем обитателям волошинского "Дома поэта" (писателю Леониду Леонову (1899-1995) с женой, супругам А. Г. и Н. А. Габричевским, искусствоведу и художнице, поэту Г. А. Шенгели и др.): "Третьего дня один писатель читал свою прекрасную вещь про собаку" (фамилии писателя и точного названия повести М. А. Пазухина предусмотрительно не упомянула). Ее младший сын, полуторагодовалый Вадим ("Дым"), был любимцем всех отдыхающих в "Доме поэта", в том числе и Булгаковых, о чем М. А. Пазухина сообщала мужу 19 июня: "Как я выяснила с женой Булгакова... Дым даже вдохновил их иметь своего, - только если бы она знала, что мальчик... Сам Булгаков с ним у моря ходит на голове, кувыркается, и Дым ему во всем подражает. И никогда он не пройдет мимо него, не поговорив и не пошалив с ним".

В связи с Дымом между Булгаковым и М. А. Пазухиной произошел перед самым отъездом следующий характерный разговор, зафиксированный в ее письме 7 июля 1925 г. Пазухина заявила писателю: "А я скажу Вам вот что, - у Вас большая потребность иметь собственного сына, и Вы будете очень хорошим отцом". Булгаковскую реакцию она передала в следующих словах: "Он сначала сказал так задумчиво: "Да, - а потом говорит, - вы это сказали, наверное, по поводу Дымка. Нет, я и так хотел бы иметь, если бы знал, что он будет здоровый и умный, а не идиот, - тогда я хотел бы иметь, а так как я знаю, что он здоровым не может быть (он сам болезненный и нервный), то и не хочу. Ну, а Дымулю вашего я, в частности, страшно люблю. Это удивительный мальчик, с такой лукавой улыбкой - иногда даже кажется, что он обдумывает диссертацию, и страшно занятный мальчик, и страшно симпатичный..." Много говорил, я уж не запомнила... Он прямо с поразительной нежностью к нему относится, с каким-то... богатством чувств..." Очевидно, Булгаков еще тогда опасался наследственного нефросклероза, сгубившего его отца, и негативного влияния на потомство собственной неврастении. В булгаковском архиве сохранился путеводитель "Крым", где писатель, в частности, выделил следующие слова: "Крымское сирокко доводит нервных больных до исступления. Люди умственного труда чувствуют ухудшение... Неудобство комнат, полное отсутствие медицинской помощи... И не могут люди с больными нервами долго по ночам гулять... Как только мраком окутывается долина, идут они в свои комнатки и спят, тревожимые страшными сновидениями". И в Коктебеле Булгаков убедился в справедливости сказанного в путеводителе. Больше он туда не приезжал, хотя Волошин звал его в гости и на следующий год, прося также в письме от 26 апреля 1926 г. привезти окончание "Белой гвардии" и продолжение "Роковых яиц" (очевидно, имелось в виду "Собачье сердце"). По воспоминаниям Л. Е. Белозерской, Булгаков "не очень-то любил дальние прогулки. Кроме Карадага мы все больше ходили по бережку, изредка, по мере надобности, купаясь... М. А. оставался непоколебимо стойким в своем нерасположении к Крыму. Передо мной его письмо, написанное спустя пять лет, где он пишет: "Крым, как всегда, противненький..." И все-таки за восемь с лишним лет совместной жизни мы три раза ездили в Крым: в Коктебель, в Мисхор, в Судак, а попутно заглядывали в Алупку, Феодосию, Ялту, Севастополь... Дни летели, и надо было уезжать". Однако в П. по К. писатель, полемизируя с путеводителем, говорил и о приятной стороне отдыха: "Заключенный в трубу, бежит холоднейший ключ. Пили из него жадно, лежали, как ящерицы на солнце. Зелени - океан; уступы, скалы... Не в шарфах и автомобилях нужно проходить этот путь, а пешком. Тогда только можно оценить красу Южного берега".