Тайны дворцовых переворотов (др. изд.)

Мы как-то забываем, упускаем из виду важную, принципиальную разницу между 25 ноября 1741 года и 28 июня 1762 года. Елизавету Петровну возводили на отцовский трон единомышленники, не отягощенные разногласиями относительно новой структуры правления. Дочь Петра станет самодержавной властительницей, и точка. В той же ситуации сторонники Екатерины в вопросе о модели правления после свержения Петра III раскололись на два лагеря. По воспоминаниям Екатерины, «одни хотели, чтобы это совершилось в пользу его сына, другие – в пользу его жены» ^{219}.

«Одни» – фракция Паниных – желали провозгласить императором Павла, а Екатерину – регентшей при нем. Тогда бы у Никиты Ивановича появилась реальная возможность перехватить главенство у матери императора и низвести ее фигуру до чисто номинальной. «Другие» – члены фракции самой Екатерины, сознавая, куда клонит Н. И. Панин, мечтали провозгласить супругу Петра самодержицей всероссийской.

Как известно, 28-29 июня победа досталась Екатерине. Однако известно также, что кружок Панина не смирился с поражением. В дальнейшем Панин со своими сторонниками неоднократно предпринимал попытки переиграть августейшую соперницу. Достаточно вспомнить панинский проект по созданию Императорского совета с несменяемостью членов и контрассигнованием указов императора статс-секретарями; странную причастность шефа Иностранной коллегии к делам Хитрово и Мировича. И, если Панин в 1763 и 1764 годах не отказывался от мысли посредством ограничения власти Екатерины переключить рычаги управления на себя, то, что мешало воспитателю цесаревича организовать контратаку в июле 1762 года?

Попробуем представить себя на месте Панина 30 июня 1762 года, в момент возвращения в Петербург. Никита Иванович явно недоволен тем, что все устроилось в пользу Екатерины, и огорчен крахом личных планов. Ему хочется сделать молниеносный ответный ход, и он тщательно анализирует четыре возможных варианта.

1. Военная акция. Данный способ пришлось тут же исключить. Поднять против Екатерины гвардейские полки нельзя. Гвардейцы, в те дни боготворившие Екатерину Алексеевну, скорее прибьют подстрекателя, чем пойдут у него на поводу.

2. Раз изъятие у царицы высочайших полномочий силой нереально, остается единственно добровольное отречение от них. Попытка уговорить монархиню учредить регентство не имела смысла, ибо честолюбивую Екатерину никаким красноречием не проймешь. Оттого надлежало сыграть на человеческих слабостях, которые у бывшей протеже Фридриха Прусского, безусловно, были, а именно – любовники и репутация в обществе.

3. Ставка на любовника изначально являлась бесперспективной. Влиянием на императрицу Григорий Орлов обладал не таким, чтобы та ради фаворита отдала власть сыну. Да и не взялся бы кумир гвардии и петербуржцев действовать в ущерб возлюбленной.

4. Значит, следовало бросить тень на публичную репутацию Екатерины. Тогда, во избежание дискредитации, государыня поневоле согласится на существенные уступки, в том числе и на введение регентства. Мать цесаревича предстояло вынудить выбирать из двух зол наименьшее: либо пожертвовать частью прерогатив, но сберечь высокое народное доверие, либо, наоборот, заплатить за сохранение собственного самодержавия утратой безграничной общественной поддержки.

Ясно, что народное доверие – источник любых властных полномочий ценнее. Посему легко спрогнозировать окончательное предпочтение Екатерины, хорошо понимавшей решающую роль общественного мнения. А подтолкнуть ее к неизбежному шагу сумела бы только смерть Петра III в первых числах июля 1762 года. И ведь верно, умри несчастный муж императрицы в первые дни нового царствования, общество определенно заподозрит государыню в причастности к этой смерти. Даже если та о том и не помышляла. Пережив шок, политическая элита империи, задумавшись, засомневается в правильности лозунга, прозвучавшего из уст измайловцев утром 28 июня («Да здравствует самодержица всероссийская Екатерина Алексеевна!»). А засомневавшись, прекратит сочувствовать и одобрять политику императрицы, заметно ослабив политические позиции матери Павла Петровича. Предотвратить подобное развитие событий Екатерина сможет в случае, если открыто продемонстрирует свою незаинтересованность во власти, отнятой у супруга. Иными словами, царицу от всеобщего осуждения спасет лишь институт регентства, призванный убедить всех в нелепости возникших подозрений. И вправду, к чему ей устранять неудачливого мужа, когда она сама, по доброй воле, вручает скипетр Павлу, а ответственность за страну разделяет с наиболее уважаемыми персонами государства?!

Итак, кончина в ближайшие несколько дней Петра Федоровича мгновенно разворачивала политическую ситуацию в лучшую для партии Паниных сторону, причем вне зависимости от реакции государыни на страшную новость из Ропши. Однако промедление со смертью свергнутого царя, чем дальше, тем больше сводило на нет все преимущества, сулившие Никите Ивановичу реванш. Потому что через полгода-год в смерть Петра Федоровича по злому умыслу супруги уже мало кто поверит. Как ни крути, а время играло против оппонентов Екатерины, которым тоже приходилось выбирать из двух зол наименьшее: убивать Петра III в тайне от царицы или не брать грех на душу, всецело положившись на благосклонность Провидения.

Мог ли Н. И. Панин проигнорировать уникальный шанс быстро наверстать упущенное в день Славной революции, если для успеха требовалось убить человека? Вспомните о деле Мировича, в котором фигурировали Панины, пугачевщину, крайне выгодную той же фамилии, и ответ на вопрос станет для каждого очевиден.

Да, Никита Иванович Панин, будучи убежденным макиавеллистом, проблемами этического характера в политике не мучился и не чурался при достижении намеченной цели загубить то или иное число людей.

Таким образом, перед нами два вероятных исторических сценария.

1. Екатерина, не успев еще толком укрепиться у власти, приказывает извести малоопасного, никем не поддерживаемого Петра III, дабы в корне пресечь какие-либо поползновения к его реставрации. Ради чего она не прочь пожертвовать благоприятным отношением к ней подданных и посеять зерна сомнения, как в России, так и за рубежом, в революционной законности ее воцарения.

2. Никита Иванович Панин со товарищи решает воспользоваться естественной или насильственной смертью Петра III в первые дни еще неустойчивого правления Екатерины, чтобы, сыграв на щепетильном отношении императрицы к своей репутации, в лучшем случае принудить к главной политической уступке – регентству при Павле Петровиче, в худшем – снижением общественного доверия к царице пробудить в ней неуверенность в прочности собственного положения.

Один из этих вариантов реализовался в жизни. Если мы возьмем за ориентир первый, то он вступит в серьезное противоречие с известными нам источниками. Во-первых, данная версия противоречит свидетельству большинства современников событий, и особенно рассказу знающего практически все детали Шумахера, заявляющих о невиновности Екатерины. Во-вторых, мы не сможем разумно объяснить причину, по которой Екатерина затянула с приказом о возвращении Иоанна Антоновича из Кексгольма в Шлиссельбург до 10 июля. В-третьих, становится непонятным оправдательный тон двух писем А. Г. Орлова к Екатерине с заверениями о том, что он добросовестно относится к порученной ему миссии. В-четвертых, также теряет смысл и предварительный вызов в Петербург личного врача мужа, И. Лидерса, с последующими уговорами и отсылкой в Ропшу.

Попробуем произвести сопоставление известных нам фактов с версией о заговоре вельмож. Муссируемая в исторических трудах побасенка о самовольстве Орловых тоже не выдерживает критики.

Во-первых, ей противоречит все тот же тон писем Алексея Григорьевича императрице. Многие историки почему-то убеждены, что подлинным адресатом Алексея Орлова была не царица, а потомки. Иные допускают, что Орлов мог обманывать государыню, постепенно подготавливая ту к роковой вести. Между тем непредвзятое прочтение писем приводит к простому, здравому выводу: брат фаворита честно выполняет волю Екатерины и объективно, без задней мысли, докладывает о всем происходящем.