Яков Блюмкин: Ошибка резидента

Как уверяет Бажанов, приехавший в Париж Блюмкин сначала нашел своего брата и завербовал его. Используя полученную от него информацию, чекисты будто бы организовали покушение на бывшего помощника Сталина, но у них вышла промашка, о которой они узнали далеко не сразу.

«Когда сам Блюмкин вернулся из Парижа в Москву и доложил, что организованное им на меня покушение удалось, — писал Бажанов, — (на самом деле, кажется, чекисты выбросили из поезда на ходу вместо меня по ошибке кого-то другого), Сталин широко распустил слух, что меня ликвидировали. Сделал это он из целей педагогических, чтобы другим неповадно было бежать: мы никогда не забываем, рука у нас длинная, и рано или поздно бежавшего она настигнет».

Что же касается Максимова, то, по его словам, в 1935 году он узнал из газет, что русский беженец Аркадий Максимов «то ли упал, то ли прыгнул с первой площадки Эйфелевой башни. Газета выражала предположение, что он покончил жизнь самоубийством. Это возможно, но все же тут для меня осталась некоторая загадка».

Вероятно, что в 1929 году в Париже чекисты действительно совершили попытку покушения на Бажанова. Знал он много, и, понятно, ни Сталину, ни другим советских лидерам не хотелось бы увидеть в западных газетах его рассказы о деятельности руководства СССР. Однако привлекать для устранения Бажанова Блюмкина было бы совершенно не логично и не практично. Зачем рисковать тщательно подготовленной легализацией советского резидента, имеющего совсем другие задачи? Для того чтобы «убрать» Бажанова, в распоряжении ОГПУ имелось достаточно подготовленных боевиков — как из числа советских, так и иностранных граждан.

Вместе с тем в Париже Блюмкин действительно занимался вербовкой. По крайней мере об одном таком случае известно, и это был вовсе не его двоюродный брат. Как писал сам Блюмкин, завербовал он «т. Шина, бывшего члена французской компартии, друга моего детства и юности». Николай Шин к тому времени имел уже французский паспорт и был профессором музыки. Блюмкин сообщал о нем в Москву:

«В лице Н. Хина (так в тексте. — Е. М.)… мы имеем человека, которого можем послать в пункты конечной цели хоть сейчас. Его данные: профессор музыки, французский подданный, знает в совершенстве французский язык, отлично — английский. Имеет паспорт на Сирию, Палестину, может беспрепятственно получить визу в страну „конечной цели“ и там осесть. В СССР — отец, сестра, брат. Образование — незаконченное высшее, политически достаточно квалифицирован. Технические данные — прекрасно знаком почти со всем миром, в особенности же с Африкой, где пробыл 5 лет, легко завязывает связи, очень общительный человек, может проникнуть в любую среду и привиться там».

В январе 1929 года Блюмкин с Шином отправились в Константинополь. Там Блюмкину предстояла встреча с курьером из Центра — помощником начальника Иностранного отдела ОГПУ Сергеем Вележевым. Блюмкин должен был отчитаться о проделанной работе и запросить согласие Москвы на зачисление Шина в состав резидентуры.

Вележев (он же «Жан») работу Блюмкина одобрил. Идея Блюмкина ввести в состав резидентуры Николая Шина также была одобрена. Впрочем, Вележев передал Блюмкину некоторые замечания «Старика», то есть Трилиссера. Он считал, что Блюмкин все-таки слишком увлекся коммерцией. По мнению Трилиссера, ему не следовало бы слишком выделяться — нужно изображать «торговца-середняка». И, наконец, он категорически запретил Блюмкину в будущем вступать в какие-либо контакты с советскими представителями за рубежом без специального разрешения, предупредив его через «Жана», что поиски резидента в Берлине были серьезной ошибкой «Живого».

Блюмкин свои ошибки признал. Он также просил передать Трилиссеру, что отношения с его подчиненными у него теперь нормальные и что монгольская история не прошла для него бесследно. «Жан» еще раз попросил Блюмкина быть осторожнее. В Константинополе, по его словам, множество эмигрантов и немало советских работников, так что кто-нибудь может узнать его на улице. А это будет равносильно провалу.

Позже, в личном письме Трилиссеру, Блюмкин писал, что уже в то время он подумывал об уходе из ОГПУ и просил о возвращении в Москву. Он утверждал, что ставил этот вопрос в письмах и телеграммах в Центр и «выражал недовольство многим». «Наконец, т. Шин может подтвердить, что еще в январе месяце, когда он встретился со мной в Константинополе, я ставил вопрос об уходе, — замечал Блюмкин. — …Искреннее рвение в работе совершенно уживалось во мне с многими неясными для меня самого оппозиционными брожениями. В этом психологическом состоянии нет ничего не возможного именно психологически».

Но все это он напишет позже. На встрече с курьером «Жаном» этот вопрос, по-видимому, не поднимался. После встречи с Вележевым Блюмкин снова совершил вояж по Европе — Вена, Франкфурт, Берлин. Снова встречался с представителями «Кауфмана» и восстановил свои отношения с Якобом Эрлихом, пообещав, что доставит для него новую партию редких книг из Советского Союза.

Короче говоря, Блюмкин вернулся к «трудовым будням» коммерсанта-разведчика. Его успехи на этом поприще были очевидны и, скорее всего, стали бы в будущем еще более внушительными, но вскоре случилось событие, которое фактически перечеркнуло его карьеру разведчика. Да и всю его жизнь.

ОШИБКА РЕЗИДЕНТА

«Высылка Троцкого меня потрясла». Блюмкин и «изгнанный вождь»

Весь 1928 год Лев Троцкий провел в ссылке в Алма-Ате. Он не собирался раскаиваться, как это сделали, в частности, Зиновьев и Каменев, напротив, вел активную переписку со своими сторонниками, писал протесты, статьи и заявления, чем сильно раздражал советское руководство. В декабре ему поставили ультиматум — или он прекращает свою «контрреволюционную деятельность», или же будет «полностью изолирован от политической жизни» и «принужден изменить местожительство». В ответ Троцкий послал гневное письмо на имя руководителей партии и Коминтерна.

«Требовать от меня, чтобы я отказался от политической деятельности, значит требовать, чтобы я отказался от борьбы, которую я вел в интересах международного рабочего класса, борьбы, в которой я непрерывно участвовал на протяжении 32 лет… — заявлял он. — Только в корне прогнившая бюрократия может требовать такого отказа. Только презренные ренегаты могут дать такое обещание. Мне нечего добавить к этим словам!»

Седьмого января 1929 года Политбюро постановило: выслать Троцкого из СССР за «антисоветскую работу». 20 января ему было предъявлено решение коллегии ОГПУ почти с той же формулировкой. От Троцкого потребовали расписку, и он написал: «Преступное по существу и беззаконное по форме постановление ГПУ мне объявлено 20 января 1929 года».

Двадцать второго января Троцкого с семьей вывезли из Алма-Аты и привезли во Фрунзе (нынешний Бишкек). Там их посадили на поезд. Уже в пути они узнали, что их высылают в Константинополь. (С 1930 года — Стамбул.) В ночь на 10 февраля поезд прибыл в Одессу. Троцкого и его семью должны были отправить в Турцию на пароходе «Калинин», но выяснилось, что он безнадежно застрял во льдах. Тогда их посадили на пароход «Ильич». Была, конечно, в этом какая-то мрачная для Троцкого символика — отправляться в изгнание на пароходе, носящем имя Ленина!

Когда уже «Ильич» входил в Босфор, один из сотрудников ОГПУ вручил Троцкому последний дар советского правительства — 1500 долларов, чтобы «дать ему возможность поселиться за границей». Троцкий почувствовал себя оскорбленным — в этом жесте он увидел издевательство со стороны Сталина, — но деньги взял. Средств у него почти не было, а жить как-то надо было.

Около месяца Троцкий с семьей прожил в здании Генерального консульства СССР в Константинополе. В начале марта от него потребовали, чтобы он «покинул советскую территорию». Подыскивать жилье в Константинополе, где осело немало белоэмигрантов, было опасно, и он снял небольшую виллу неподалеку — на острове Принкипо, главном острове архипелага Принцевы острова в Мраморном море. Начиналась его новая жизнь. И вскоре изгнанный «демон революции» встретился с бывшим сотрудником своего секретариата и сторонником, а ныне резидентом советской разведки Яковом Блюмкиным.