Главный финансист Третьего рейха. Признания старого лиса. 1923-1948

Именно это я и делал.

Если, утверждал он, я домогался колоний, то, следовательно, выступал за перевооружение ВМФ, чтобы создать военно-морскую силу для обеспечения доступа в колонии.

— Это никогда не приходило мне в голову, — возразил я. — Каким образом вы пришли к такому выводу?

Он ответил вопросом на вопрос:

— Включал ли ваш колониальный план такое перевооружение, которое сделало бы Германию великой морской державой для обеспечения путей доступа в колонии?

— Нет, ни в малейшей степени.

Чуть повернувшись к сектору прессы, он саркастически заметил:

— Значит, ваш план имел целью оставить торговые пути незащищенными.

— О нет, — возразил я, — мне казалось, что они будут достаточно защищены международным правом.

По сектору прессы прокатился гул, но этот гул отнюдь не означал одобрения поведения Джексона. Мне показалось, что и судьи стали проявлять нетерпение.

Обвинителю ничего не оставалось, кроме как сменить тему. Опираясь на многие подробности и цитаты из разных моих речей, он обвинял меня в том, что я играл определенную роль в эшелонах власти Третьего рейха. Суть моих ответов неизменно заключалась в том, что я никогда не отрицал этого факта, но подчеркивал особые мотивы этого. Затем он предположил, что я, должно быть, сожалею о том, как Гитлер использовал вермахт.

Я согласился с этим.

Значит, я считаю вторжение в Польшу неспровоцированным актом агрессии?

Мой ответ состоял в единственном слове: вполне.

Джексон: То же относится к вторжению в Люксембург?

Я: Вполне.

Джексон: И в Голландию?

Я: Вполне.

Джексон: И в Данию?

Я: Вполне.

Джексон: И в Норвегию?

Я: Вполне.

Джексон: И в Югославию?

Я: Вполне.

Джексон: И в Россию?

Я: Вполне, уважаемый обвинитель, вы забыли упомянуть также Бельгию.

Затем он продолжал утверждать, что все эти нападения осуществлялись тем же вермахтом, который я помогал создавать в первые годы Третьего рейха, поскольку обеспечивал необходимые для этого средства.

Я только и мог ответить:

— Да, к сожалению.

После перерыва Джексон продемонстрировал фильм, в котором я вместе с другими официальными лицами встречал Гитлера, возвратившегося из Франции после ее капитуляции. Я был приглашен на церемонию в качестве министра без портфеля. Мне показалось, что Джексон собирался доказать, будто я тем не менее имел значительное влияние.

Когда фильм закончился, он спросил:

— Из чего состояло ваше министерство как министра без портфеля?

Я: Из ничего.

Джексон: Какова была численность вашего штата?

Я: Одна секретарша.

Джексон: Располагали вы офисом?

Я: Пара комнат в моем частном доме.

После дополнительных вопросов подобного рода, которые ни к чему не привели, он обратился к моему личному финансовому положению. Но здесь невозможно было набрать компромата, поскольку мне выплачивал зарплату Имперский банк, включая и министерский оклад.

Затем он поинтересовался:

— Вам причиталась зарплата и пенсия, одно шло в зачет другого — все дело в этом, не так ли? Условия были хороши, пока вы оставались представителем режима?

Я: Так принято и сегодня — это не имеет ничего общего с режимом. И надеюсь, я буду получать свою пенсию, иначе на что я буду жить?

— Увы, — сказал он не без юмора, но с недобрыми нотками в голосе, — возможно, прожиточный минимум будет не слишком велик в вашем случае, доктор.

К концу своего допроса он сделал наскоро последнюю попытку опровергнуть то, что я поддерживал активные связи с участниками заговора 20 июля 1944 года.

Я снизил свою активность в защите, ибо если этому суду было суждено установить справедливость на самом деле, то факт моего участия в сопротивлении следовало доказывать показаниями свидетелей. Так это и случилось. Под конец он процитировал заявление, которое я когда-то сделал, и пришел к заключению, что я рассматривал генералов, которые оказывали Гитлеру откровенную и безоговорочную поддержку в его агрессивных войнах, в одинаковой степени виновными с ним. Я действительно говорил так и не собирался отрицать это.

Едва господин Джексон сообщил председательствующему судье, что больше не имеет ко мне вопросов, как доктор Ганс Латернер вскочил и выразил протест в отношении моих замечаний о генералах. Он защищал Генштаб и Верховное командование, которым было предъявлено обвинение в полном объеме.

Господин Джексон заявил, что он не будет использовать мой ответ против Генштаба и Верховного командования. Доктор Латернер снял свой протест.

Теперь же на сцене появился заместитель прокурора от Советского Союза генерал-майор А. Г. Александров.

Генерал сразу же повздорил с председателем суда, так как начал задавать вопросы, на которые я уже отвечал господину Джексону. Несколько раз я говорил ему:

— Я неоднократно давал показания по этому вопросу. Не угодно ли вам обратиться к ним.

Но перед генерал-майором Александровым лежал лист бумаги с записанными вопросами, которые он хотел или имел поручение зачитать. И он, очевидно, твердо решил выполнить это поручение. Снова и снова он говорил:

— Не будете ли вы любезны повторить это?

Председателю, однако, эта процедура все более надоедала, и он постановил:

— Если по этому вопросу показания даны, то этого достаточно.

Советский представитель снова заглянул в свой список и задал вопрос:

— И что заставило вас сотрудничать с Гитлером, если ваши убеждения расходились с его учением и учением германского фашизма?

Но в этот раз председатель суда разозлился всерьез.

— Генерал Александров! — воскликнул он. — Подсудимый уже говорил нам, почему он сотрудничал с Гитлером, — вам следовало слышать его.

Генерал-майор Александров, однако, захотел услышать еще раз, какую роль я играл в финансовых делах Германии. Я ответил:

— Но я ведь предоставил подробную информацию по этому вопросу.

Председатель суда, все больше и больше раздражаясь, запротестовал:

— Генерал Александров! Суд уже выслушал продолжительный перекрестный допрос и не желает снова иметь дело с теми же показаниями и фактами. Сообщите суду, пожалуйста, о том, хотите ли вы задать вопросы, представляющие для Советского Союза особый интерес и не прозвучавшие во время перекрестного допроса.

Теперь, однако, русский генерал тоже разозлился. Он утверждал, что я не дал «достаточно ясного» ответа на вопросы американского обвинителя. Спор между ним и председательствующим судьей достиг критической стадии. Судья был настроен решительно:

— Суд не намерен заслушивать вопросы, которые уже прозвучали.

Русский выглядел растерянным. Список его вопросов закончился и стал бесполезным. Казалось, он желал получить дальнейшие инструкции, поэтому предложил сделать перерыв на обед, хотя было еще довольно рано.

Председательствующий судья вновь разъярился. В этот час, сказал он, не может быть никакого перерыва. Генерал мог продолжать свой допрос. Он провел своим платком по лбу и сказал:

— Но вы, конечно, осуществляли полный контроль над экономическим обеспечением войны?

— Этот вопрос задавался уже десятки раз. — Я чувствовал себя так же, как председательствующий судья, — раздосадованным и усталым от бесконечного выслушивания одних и тех же вопросов.

— Я не слышал ответа на этот вопрос из ваших уст — ни разу! — воскликнул русский в изумлении.

Председателю это надоело. Он сказал генерал-майору Александрову:

— Подсудимый уже признал это, и совершенно ясно, что он полностью контролировал экономическое обеспечение войны. Ваш вопрос заключался в том, принимал ли он участие в этом с целью перевооружения для агрессивной войны, и он снова и снова отвечал, что это не было его целью, что его целью было достижение Германией равных прав. Вот что он сказал, и нам нужно убедиться, правда ли это. Но то, что он говорил это, вполне определенно.